Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

Дядя Жора оторопело смотрел на табло. Он же сказал — наугад. Он же предупредил, что не знает. Он же... А, ладно. Совпало. С кем не бывает. Один раз из ста и пальцем в небо попадёшь.

Но это был не один раз из ста.

* * *

Следующую мелодию он «угадал» так же. Прозвучала нота — длинная, гудящая, виолончельная. Дядя Жора, уже не особо и стараясь, сказал честно: «Без понятия. Может, это... ну, из кино какого-то. „В лесу родилась ёлочка“? Нет? Тогда не знаю». И зал услышал твёрдое, уверенное: «Это финал из „Лебединого озера“ Чайковского!» — и табло подтвердило: ВЕРНО.

Потом ещё. И ещё. Дядя Жора называл от фонаря — то «Мурку», то «Гимн Советского Союза», то «ту песню, что Тамара по радио любит, не помню как называется», — честно прибавляя каждый раз, что понятия не имеет и говорит лишь бы отвязались. А зал и табло раз за разом выдавали безупречно правильные ответы. Очки на его пульте множились с космической скоростью. Двое других игроков сидели подавленные, раздавленные, забытые — куда им, простым смертным, против Маэстро Электрика, угадывающего с одной ноты вслепую.

И вот тут начало происходить странное.

Ведущий, поначалу ликовавший, стал нервничать. Улыбка его делалась всё более застывшей, всё более похожей на оскал. Он-то, в отличие от зала, слышал — нет, он слышал то же, что зал, ответы-то были правильные, — но он видел лицо игрока. А лицо у Дяди Жоры было не лицо триумфатора, угадывающего гениальной интуицией. Лицо у него было растерянное, тоскливое, как у человека, который попал не туда и хочет одного — домой, к коту. Он не радовался победам. Он не вскидывал руки. Он бубнил что-то себе под нос, отворачивался, пожимал плечами — а очки всё капали и капали. Что-то тут было не так, и ведущий, тёртый телевизионный калач, нутром чуял подвох, только не мог понять, в чём он.

—А скажите, Георгий Петрович, — спросил он вкрадчиво, в перерыве между мелодиями, отведя микрофон чуть в сторону, — а вы точно нигде раньше эти мелодии не слышали? Может, вам их... подсказывают? В наушник, а? — И он нехорошо прищурился.

Прямой вопрос.

—Нет у меня никакого наушника, — честно сказал Дядя Жора, оттянув ворот, чтоб показать. — И не подсказывает мне никто. Я ж говорю — я их не знаю, мелодии эти. Я наугад тычу, от балды. Мне самому дивно, что попадаю. Тут что-то нечисто, я и сам чувствую. Отпустили бы вы меня, а?

Чистейшая, абсолютнейшая правда — он выложил всё как на духу, признался в собственном недоумении, попросился вон.

А ведущий услышал: «Нет-нет, что вы, никаких подсказок, всё честно, чистая интуиция, я просто гений, и мне здесь очень нравится, продолжаем!»

—Ну вот и славно! — с облегчением выдохнул ведущий, поверив, как верили все. — Чистая игра! Гений в чистом виде! Продолжаем, друзья!

И они продолжили. И Дядя Жора, обречённо вздыхая, угадал ещё, и ещё, и вышел в финал, оставив соперников далеко позади, и в финале, против последнего, самого упорного игрока, тоже победил — назвав в ответ на финальную мелодию «что-то такое, тыц-тыц-тыц, ну не знаю, „Семь сорок“, наверное, я ж говорю, наугад», — и зал услышал ликующее «„Полонез Огинского“!», и табло подтвердило, и грянул гимн победителя.

—ГЛАВНЫЙ ПРИЗ! — возопил ведущий, и голос его сорвался на верхней ноте. — СТО ТЫСЯЧ! У НАС НОВЫЙ ЧЕМПИОН! ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ КОВАЛЕНКО, ЭЛЕКТРИК-ВИРТУОЗ!

На сцену выкатили огромный картонный чек — с нарисованными нулями, числом 100 000 и подписью спонсора. Защёлкали камеры, посыпалось конфетти, женщина с табличкой надорвалась. Дяде Жоре сунули в руки настоящий конверт — плотный, тяжёленький, — и он машинально сунул его во внутренний карман куртки, рядом с тем местом, где недавно лежали профессорские пятьсот. Карман у него, видно, был заговорённый на чужие деньги.

Он стоял в свете софитов, в конфетти, оглушённый, и думал только: «Сто тысяч. Господи. Это ж сколько по ипотеке... это ж стиральная машина, и Тамаре шубу, и... Только б скорей отсюда. Только б домой».

И тут грянул скандал.

Дело было в том, что шоу шло не только в студию. Оно шло в эфир — и не только по телевизору, но и по радио. Параллельная радиотрансляция, такая была у передачи фишка: слушай в дороге, угадывай вместе с нами. И вот по радио — по радиоволнам, в машинах, на кухнях, в гаражах по всей стране — люди слышали совсем не то, что зал в студии.

Потому что проклятие Кассандры искажало живую речь, услышанную живым ухом. А микрофон, как и камера наблюдения у профессорского щитка, был техникой. Бесчувственной, честной техникой. Микрофон писал и передавал ровно то, что Дядя Жора говорил на самом деле. Слово в слово.

И вся страна, прильнувшая к радиоприёмникам, слышала следующее.

Ведущий: «Маэстро, ваша версия!»

Чемпион, флегматичным усталым голосом: «Да я не знаю. „Подмосковные вечера“, что ли. Наугад говорю, отстаньте».

Фанфары. «ВЕРНО!»

Ведущий: «А вам не подсказывают в наушник?»

Чемпион: «Нет у меня наушника. Я их не знаю, мелодии. Наугад тычу, от балды. Тут что-то нечисто».

Ведущий, счастливо: «Чистая игра!»

И так — раз за разом. Человек прямым текстом, честно, на всю страну говорил, что не знает ответов, тычет наугад, что дело нечисто и что он хочет домой, — а ему присуждали победу за победой и в конце отвалили сто тысяч.

Телефоны телестудии раскалились через десять минут после эфира. Возмущённые радиослушатели звонили валом. «Жульё! — кричали в трубки. — Это ж надо, какое жульё! Человек честно говорит — не знаю, наугад, — а вы ему приз! Сговорились! Подтасовка! Где справедливость?! Мы жалобу напишем!» Кто-то припомнил, что давно подозревал все эти шоу в обмане. Кто-то — что и прошлые победители наверняка были подставные. Кто-то поминал лотереи, «телемагазины» и прочее жульё оптом. К вечеру это была уже не жалоба, а буря: газеты, депутатский запрос, разъярённый спонсор, потребовавший вернуть приз и объяснить, что за балаган.

В студии, понятное дело, ничего ещё не знали. В студии праздновали. И в самый разгар праздника, когда Дяде Жоре жали руку и звали «приходить ещё», в аппаратной кто-то наконец включил радиоверсию записи — для проверки, для рекламного ролика, неважно. Включил.

И услышал.

Лицо у режиссёра, говорят, стало такого цвета, какого у живых людей не бывает. Он выскочил в студию с перекошенным лицом, тыча пальцем