Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов
Чистая правда. Ничего у него не болело. Душа болела — так на это докторов нету.
Врач отложил ручку. Посмотрел на Дядю Жору долгим, внимательным взглядом — на серое лицо, на мешки под глазами, на дрожащие с недосыпу руки. И услышал он, как этот измученный человек говорит ему: «Доктор, всё болит. Сил нет никаких. Помираю».
—Так, — сказал врач, и лицо его стало серьёзным и сосредоточенным. — Понятно. «Здоров как бык», значит. Знаем мы таких быков. На вид краше в гроб кладут, а всё «здоров, здоров». Давление мерили? Не мерили. Сейчас померим.
Давление оказалось — у Дяди Жоры с недосыпу и нервов — и впрямь не ахти. Врач многозначительно покивал, что-то черкнул в карточке и вынес вердикт:
—Кладём вас на обследование. Сердечко поглядим, кровь возьмём, капельницы поставим — для профилактики. А то ходят тут «здоровые», а потом «скорую» к ним вызываем. Не спорьте. Я же вижу, как вам плохо. Вон, и говорите-то через силу.
—Да не надо мне капельниц, — взмолился Дядя Жора. — Я правда здоровый! Мне домой надо, у меня кот некормленый!
—Слышите? — врач обернулся к медсестре. — Уже бредит. Какой кот, голубчик. Полежите, отдохнёте. Государство о вас позаботится.
Сбежал Дядя Жора из поликлиники тем же манером, что из квартиры профессора, — через «не успел опомниться». Пока врач выписывал направление, а медсестра искала свободную каталку, он тихонько, бочком, выскользнул в коридор, потом на лестницу, потом на улицу — и шёл, не оглядываясь, до самой остановки, втянув голову в плечи, как человек, едва не угодивший под капельницу за крепкое здоровье.
«Это что же выходит, — думал он, трясясь в маршрутке. — Скажу, что болею, — здоровым посчитают и домой отправят? Может, в этом и спасение? Надо будет проверить. На ком-нибудь неважном».
Проверить он, впрочем, не успел — назавтра случилось ЖЭК.
* * *
В ЖЭК Дядя Жора собирался давно, ещё до всей этой истории. Пришла квитанция за квартиру — и в ней, среди прочего, значился такой счёт за воду, будто он эту воду не пил и не мылся ею, а перепродавал оптом. Цифра была наглая, явно с ошибкой, и Дядя Жора, человек хоть и тихий, но за свои кровные стоявший твёрдо, отправился разбираться.
За окошком с табличкой «Приём граждан» сидела инспекторша — могучая женщина с начёсом и выражением лица, говорившим, что граждан она видала всяких и ничем её не проймёшь. Дядя Жора положил перед ней квитанцию, ткнул пальцем в злополучную цифру и приготовился к долгому, изнурительному бою.
—Вот, — сказал он. — За воду. Тут ошибка. Я столько не нажёг, то есть не нальил. Не может быть столько.
Инспекторша глянула в квитанцию, потом в свой гроссбух, потом в компьютер, пощёлкала, поджала губы и выдала тем особым голосом, каким казённые люди сообщают, что ничего сделать нельзя:
—Всё правильно начислено. По счётчику. Вопрос?
И вот тут — Дядя Жора уже наученный, уже осторожный — он попытался схитрить. Он понял ловушку. Понял, что если начнёт спорить и доказывать, что начислено неправильно, она, по проклятой логике этих дней, услышит, что всё верно, и оставит как есть. А значит — надо наоборот. Надо согласиться. Надо сказать, что всё правильно, — авось услышит, что неправильно.
—Да, — сказал он, глядя ей в глаза и внутренне холодея от собственной хитрости. — Вы правы. Всё начислено верно. Я согласен. Платить буду, сколько написано. Претензий не имею.
Он соврал. Впервые за три дня — соврал сознательно, через силу, и язык у него чуть не отнялся от напряжения.
Но проклятие не различает, врёшь ты или нет. Оно искажает всё. И инспекторша услышала такое, чего Дядя Жора и в страшном сне бы не сказал. Она услышала, как этот тихий с виду мужичок, побагровев, орёт ей в окошко: что начислено грабительски, что она ворует, что он этого так не оставит, что он напишет в газету, в горисполком, в Киев, в Москву, и что лично она, инспекторша, сядет за решётку за приписки!
Лицо инспекторши пошло пятнами. Начёс, кажется, встал дыбом.
—Да как вы... — задохнулась она. — Да я двадцать лет... Да никто никогда... — Она вдруг засуетилась, залязгала клавишами, забегала глазами. — Так, гражданин, не волнуйтесь. Не волнуйтесь, я вам говорю! Сейчас пересчитаем. Тут и правда... вот, ошибка в коэффициенте, бывает, программа сбоит. Сейчас исправим. Вот, пожалуйста, новая сумма. И это... за беспокойство вам... вот, скидку на следующий месяц поставлю. Только не пишите никуда, ради бога. У меня пенсия на носу.
Дядя Жора вышел из ЖЭК с пересчитанной квитанцией — вдвое меньше прежней — и с письменным обещанием скидки. И впервые за эти дни почувствовал не отчаяние, а смутную, тревожную задумчивость.
«Что-то тут есть, — думал он. — Какая-то в этом всём система. Где наоборот, а где... тоже наоборот, но в другую сторону. Разобраться бы».
Разобраться он не успел. Потому что на следующий день к нему домой явился человек с телевидения.
* * *
Человек был молодой, шустрый, в наушнике с проводком, уходящим за воротник, и с папкой под мышкой. Он представился ассистентом режиссёра — имени Дядя Жора не запомнил, что-то вроде Эдика, — и говорил быстро, напористо, не давая вставить слова.
—Вы Георгий Петрович? Электрик? Рекомендовал вас доцент Кащенко, знаете такого? Замечательно. У нас аврал, понимаете, полный аврал. Запись через два часа, а в студии полетел свет — половина софитов не пашет, пульт искрит, звукачи матерятся. Наш штатный электрик в запое, простите за прямоту. Кащенко сказал — есть человек, золотые руки, честный, недорого. Поедете? Заплатим хорошо, прямо сегодня, наличными. Очень выручите.
Дядя Жора, услышав «заплатим наличными» и «очень выручите», вздохнул. Деньги были нужны. Профессорские пятьсот таяли, Тамара уехала, а ипотека не уезжала никуда. Да и сидеть одному в пустой квартире, разговаривая с котом, было тошно.
—Поеду, — сказал он. — Чего ж не поехать. Свет — это по моей части.
Про проклятие он ассистенту, ясное дело, говорить не стал. Во-первых, не поверил бы. Во-вторых — а как тут скажешь? «Вы меня прямо не спрашивайте, а то беда»? Сочтут за сумасшедшего, и правильно сочтут.
Студия оказалась в большом сером здании на другом конце города. Внутри был полумрак, гулкие коридоры, толстые змеи кабелей по полу, какие-то
