За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

— Пашка! — взвыл я, вкладывая в голос всю обиду и отчаянность своего положения.

— Потом, — твердо повторил Пашка, а когда я бросился к нему, остановил меня сердитым взглядом.

Взгляд этот не обещал ничего хорошего. Понастырничав, я схватил бы подзатыльник, так и не узнав, что к чему. Впрочем, я никогда не знал, за что перепадали мне от Пашки подзатыльники.

Пашка был человеком горячим, и тут уж ничего не сделаешь, тут приходилось терпеть. И я терпел. Безропотно сносил затрещины, обидные слова. Но еще не было случая, чтобы Пашка отказался пособить мне в драке. Я ошалело смотрел ему вслед и неожиданно догадался, что Пашке сейчас нет никакого дела до моих синяков. Простить такое предательство было невозможно. Я взревел во весь голос и, спотыкаясь, побрел домой.

Положение мое было совершенно отчаянным. Завтра, я знал, меня окрестят недобитком или другим тоже позорным прозвищем. Чтобы не допустить этого, я было решился один перевоевать неудачную драку и добыл бы еще несколько синяков, но тут меня настиг голос Маруськи:

— Ванька, иди к нам. Мамка зовет! — торопливо крикнула она и стукнула калиткой.

Я остановился. В избе у Пашки что-то затевалось. Из распахнутых окон явственно доносился топот ног, стук табуреток.

Во мне еще держалась неперегоревшая обида и еще велико было желание как-нибудь одолеть своих противников, однако суматоха в доме Пашки, чувствовалось, поднялась неспроста, и я, поколебавшись немного, повернул обратно.

Когда я вошел в дом, тетка Ульяна грозно выговаривала Пашке, что он, охламон, бросил меня на улице. Я насторожился. Тетка Ульяна, случалось, не разбираясь, поддавала нам после драк и за успех, и за поражение и теперь тоже по какой-то только ей известной необходимости могла навести свой суд. Помочь тут мог опять-таки лишь Пашка. Он, потупившись, сидел на лавке, и я молил его взглядом объяснить, куда клонится гнев тетки Ульяны.

Пашка неопределенно пожал плечами: дескать, и сам не знает, потом прошел к столу и начал разворачивать завернутую в полотенце поклажу.

Разжиться подзатыльником было бы сейчас куда как обидно. А дело шло к этому. Тетка Ульяна накалялась все сильнее, мимоходом шлепнула подвернувшуюся под руку Маруську. Я попятился к двери, и тут Пашка распеленал сверток.

На столе объявилась буханка белого хлеба.

Это был доппаек. О нем говорили давно, говорили, что будут выдавать его каждой многодетной семье. Ждали доппаек со дня на день. Потом, правда, разговоры эти поутихли. Рассказывали, будто бы не может начальство решить, какую семью считать многодетной, потом уже ничего не рассказывали. И вот этот хлеб появился.

Я наконец попал на глаза тетке Ульяне. Она обмыла мое разбитое лицо, смазала ссадины какой-то мазью и, вопреки ожиданию, встала на мою сторону, что вот нашлись соловьи-разбойники, изувечили парнишку, и говорила еще что-то, тоже жалостливое, но слова ее плохо доходили до моего сознания. Я старался глянуть на хлеб — лежит ли? — и пришел в себя только за столом.

Тетка Ульяна перекрестила буханку ножом, распластнула на три равные части. Я было потянулся к ближнему куску, но тут же убрал руки под стол: чтобы досталось каждому, хлеб надо было делить на четверых. Пашка выжидательно посмотрел на мать.

— Ела я, ребята. На стану ела. Там сёдни тоже с хлебом обедали, — поспешно заверила тетка Ульяна и вдруг озаботилась, всплеснула руками: забыла, дескать, неотложное дело и, кинув в рот хлебные крошки, убежала во двор.

Занятый едой, я не заметил, когда тетка Ульяна вошла в дом и когда стала у большой беленой печки. Дала знать об этом Маруська. Она изо всех сил тянула через стол руку с недоеденным куском хлеба.

— Ела я, доченька, на стану́ ела, — заученно повторила тетка Ульяна, и, пока мы расправлялись с остатками хлеба, пока я между делом разжигал воинственность Пашки, она стояла у печки и поощряюще улыбалась нам: ешьте, мол, разбойники; хоть и в драку силу тратите, да, видно, без этого вам никак нельзя.

Мне без войны жить, и верно, было невозможно. И я, хоть и не сразу, все-таки склонил Пашку отомстить моим обидчикам.

Наши противники бежали, не приняв боя, что, впрочем, тоже было победой и опять восстановило меня во всех уличных правах.

Святым праздником был тот июньский день. Тогда, как сейчас, носили бабы из колодцев воду, с лугов доносился звон натачиваемых кос, и все на земле, чудилось, было праздничным.

Далеко отошел тот день. Теперь я уже не мог склонить свою память к былому добродушию. Между прошлым и настоящим стояла моя взрослая жизнь. Она оттеснила события детских лет, кое-что повернула обратной стороной, но, заметив дымок над избой тетки Ульяны, я вдруг почувствовал, как радостно дрогнуло сердце, и показалось на миг, что я снова маленький мальчишка.

Тетка Ульяна невесть когда и каким путем добралась до дому и теперь, должно быть, канителилась с сырыми дровами. Я представил, как она беззлобно ворчит на печку: экая, мол, баржа, на тебя и дров не напасешься, на окаянную, как не без опаски поругивает непутевую небесную систему, и мне захотелось воочию услышать ее голос и, может быть, повидаться с детством.

Я не помнил, когда был у тетки Ульяны в последний раз, и оттого, что в суете недолгой отпускной жизни, видно, пропустил все возможные сроки, когда следовало навестить ее, шагнул в избу не без робости, как заходил, случалось, после безуспешного сражения звать на подмогу Пашку.

В горнице было чисто и пустовато. Бойко постукивали на стене ходики, под божницей, на полке, светил зеленым глазом радиоприемник, и Николай-угодник, склонив голову, скорбно слушал известие о запуске очередного искусственного спутника. На комоде, застеленном узорчатой скатеркой, громоздилась как-то убереженная от нас огромная гипсовая кошка, топорщились в вазе полинявшие от времени бессмертники. Рядом с цветами стояли в рамках под стеклом две фотографии.

Молодой пехотный подполковник с непокорным Пашкиным вихорком на макушке, казалось, вот-вот спросит: «Ну-ка, скажи, Ванька, кто тебе нос расквасил?» — и, сжав кулаки, выломится из хрупкой фотографической рамочки, чтобы тотчас учинить победную драку. Пашка вырос, возмужал, а