За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов
Я хотел было остаться с теткой Ульяной. Не ровен час — случится с ней что-нибудь неладное в эту ненастную пору, но она, должно быть, хотела побыть тут одна и протестующе помотала головой.
Я кинулся к овину. Но на полдороге к нему меня захлестнуло дождем. Свалился он кучно, залил канавы, понес по дороге мусор, и быть бы потопу, когда вдруг тронется и поплывет вместе с землей еще не окрепшая в огородах картошка, прибьет хлеба, но туча нерасчетливо опросталась сразу.
Утеряв главную силу, гроза, правда, несколько раз примерялась показать свой норов, насылала гром, прибавляла дождя, да так и не сумела подняться до первого молодого буйства и смиренно утянулась за казенный лес. Там, было слышно, еще погромыхивало, молнии поклевывали вершины деревьев, а тут сквозь лохмотья туч все настырнее пробивалось солнце; в деревне, в палисадниках, распрямлялась малина, и заметно парила земля. Над ней опять водворилась потревоженная ненадолго тишина. Кое-где в огородах заскрипели колодезные журавли, без подготовки, храбро, гаркнул в проулке молодой петушок: дескать, быть по сему, а утвердив установившийся покой, забормотал было — то-то, мол, гряну, но так и не решился.
Деревня негромко делала послеполуденную работу. Бабы носили из колодцев воду, дед Кузьма отбивал у кузницы литовки, и звон их, казалось, возвещал, что всегда и все в деревне было так, как увидится с первого взгляда — покойно, тихо — и, как должно в июньскую пору, помечено следами веселой сенокосной работы.
В приречной низине стояли еще неустоявшиеся высокие стога. К силосной яме неспешно шли с граблями босые девчонки. Мир и покой венчали деревенские окрестности, и я, верно, никак не вспомнил бы о войне, если бы не встретил тетку Ульяну.
Чем дальше уходят военные годы, тем слабее память о них — мал я был тогда, недогадлив. Иное что, если судить по памяти, сродни сейчас летней древоломной грозе, но средь смутных и неотчетливых воспоминаний я всегда буду помнить о тетке Ульяне. У ней был мой второй дом. И попадал я туда со своим другом Пашкой.
Пашка был на два года старше меня, как белка, проворно лазил по деревьям, и поэтому я сразу признал его превосходство. Он, случалось, поколачивал меня и объяснял это так:
— Ежели схватишь от меня подзатыльник, тебе же на пользу — быстрей поймешь, что к чему. А вот когда другой кто налетит, бейся до последней возможности.
Я, как мог, выполнял Пашкин наказ, бывало, схватывался со своими сверстниками, но до последней возможности дело не доходило. Последняя возможность наступала у меня почти тотчас же, едва начиналось сражение. Противник мой как-то сразу ухитрялся расквасить мне нос. Тогда я примерялся отступать, но тут, откуда ни возьмись, появлялся Пашка и победоносно довершал войну в мою пользу. Помня об этой поддержке, я иногда затевал драку сам и как-то схлестнулся неподалеку от Пашкиного дома с тремя своими давними врагами.
Враги мои, должно быть, зная невыгодность боевой обстановки, вступили в драку неуверенно, но скоро разохотились. Кто-то съездил мне по уху, кто-то больно ударил в лицо. Судя по тому, что в носу у меня захлюпало, наступила та самая последняя возможность, когда прибегал Пашка. А его не было. Я дал голос, но Пашка не появился и после этого знака моего бедственного положения.
А противники мои разошлись в полную силу. Из носа у меня капала кровь, саднило ухо, и, верно, кончилось бы мое необдуманное нападение самым плачевным образом, но сигнал бедствия все-таки насторожил моих противников. Они вдруг отпустили меня и, уже без прежнего рвения ткнув напоследок куда придется, кинулись по домам.
Я был совершенно опозорен. Помочь могла только немедленная ответная драка. Слизывая натекавшую на губу кровь, я побежал к Пашкиному дому, чтобы склонить его затеять новое побоище и хоть как-то поправить свое теперь безнадежно пошатнувшееся положение среди сверстников.
У крыльца меня встретила вертлявая Пашкина сестра Маруська. Она жалостливо всплеснула руками:
— Батюшки, и кто это тебя эдак-то?
— Не твое дело, дура, — буркнул я. — Где Пашка?
— Сам дурак! — нахохлилась Маруська. — Об нем же стараются, а он выкобенивается.
— Где Пашка?
— А вот и не скажу, вот и не скажу, — запела Маруська, но я видел, что ей, язве, не терпится сказать и про Пашку, и еще про что-то тайное.
Маруська, по-воробьиному прискокивая сразу обеими ногами, кружила вокруг меня, хитро косила глазами: дескать, вот знаю ведь, а наперекор тебе смолчу. Но тайна, видимо, была очень интересной, и Маруська не выдержала.
— А у нас сёдни что-то будет, — загадочно сказала она и остановилась, чтобы в полной мере насладиться своей властью.
Это было уже слишком! Я сжал кулаки и, решив немедленно узнать, куда запропастился Пашка, двинулся на Маруську.
Она пискнула и метнулась к крыльцу. Я бросился следом и догнал бы ее и даже стукнул раз-другой, но тут кто-то схватил меня за плечо.
Я обернулся. Передо мной стоял Пашка. Был он в новой рубахе и в сапогах. Под мышкой Пашка бережно придерживал рукой что-то завернутое в чистое холщовое полотенце.
В узелке могло оказаться что-нибудь интересное (безделушку какую Пашка не стал бы держать столь осторожно), и, будь это в другой раз, я тотчас попытался бы узнать, отчего он такой расфуфыренный и что там такое в полотенце, но теперь меня занимали только свои синяки. Я с вызовом выставил их на Пашкино обозрение: вот, дескать, сражался, а ты, друг, не помог и гляди, как меня разукрасили.
— Кто? — спросил Пашка.
Я назвал своих обидчиков, а чтобы хоть как-нибудь оправдать свое поражение, прибавил к ним драчливого Фильку-долговязого.
— Ну, эти получат! — сурово пообещал Пашка. — Сполна и с довеском.
Я храбро ширкнул носом: как, мол, иначе, вон ведь что со мной сделали, и стал искать какую-нибудь палку, но Пашка не выказывал никакой необходимой в таких случаях воинственности.
— Потом, — сказал он и пошел к дому.
