За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов
ХЛЕБ
Гроза застала меня врасплох, в поле. Поблизости не было ни кустика, ни другого какого-нибудь подходящего укрытия. Я отыскал прямоезжую дорогу. И хоть была она неудобна, в рытвинах, я, как на болоте по кочкам, поскакал по засохшим комкам грязи, потому что дорога эта единственным тут прямым путем выводила на росстани, а оттуда в деревню.
А гроза между тем набирала силу. В черной утробе туч все яростнее ворочался гром, ослепительно сверкали молнии, и, когда я добежал до росстани, за спиной у меня уже шумел дождь. В придорожные лопухи ударили первые свинцово-тяжелые капли, и потянуло предвестием близкого ненастья — холодом.
С росстани деревня была видна каждой хороминой, каждой то новой, то старой банешкой в огородах, была близко, но я уже знал, что не добегу до спасительной для меня крайней в проулке избы, кинулся к заброшенному колхозному овину и вдруг увидел на росстанях женщину.
Стояла она на самой маковке горы, откуда было видно две соседние деревни и откуда разбегались в разные стороны три дороги. По двум из них мои односельчане ездили в лес, на луга, третья была главной, большой дорогой, и по ней соответственно званию отправлялись по важному делу, потому как вела она на станцию, откуда разъезжался наш деревенский люд по всей земле и оттуда же, со станции, все реже теперь возвращается обратно в деревню.
Женщина, судя по обличью, уже давно исходила выпавшие ей дороги. Была она стара, заметно сутула, и я, верно, пробежал бы мимо, но в обычной вроде бы для старой женщины сутулости да в том, как она суетно подтыкала под платок выбившиеся волосы, мне почудилось что-то знакомое. Я остановился, а когда женщина наконец управилась с жиденькой прядкой седых волос и натуго стянула платок на затылке, узнал тетку Ульяну. Так издавна повязывалась в нашей деревне мать моего рыжего приятеля Пашки Тихонина.
Если б не эта памятная привычка, уж, видно, и не признал бы я в согбенной женщине некогда высокую дородную тетку Ульяну. Черный платок да немаркое темное платье сделали ее совсем старенькой. И по тому, как стояла она, склонившись вперед, как все складывала и никак не могла сложить на груди руки, было видно, что ни в руках ее, ни в ногах, обутых в новые калоши, нет уже прежней силы. По ночам она, наверно, закутывала мозжащие руки в распаренные отруби, залезала на печку и тоскливо ждала рассвета, чтобы заняться работой по хозяйству.
Отсюда, с росстанной горы, тетка Ульяна проводила на войну мужа. Сюда же выбегала она встречать уцелевших мужиков, как все вдовы, втайне надеясь на ошибку в безвестке. Но средь десятка траченных войной фронтовиков ее Степана не было.
Должно быть, на войне из всех казенных бумаг не торопились писать без особой уверенности только безвестки да похоронные. Ни у кого не спросишь, как скончался солдат: так ли, как написано, смертью храбрых или, может, от какой-нибудь случайной пули, а в остальном похоронки не обманывали. Правда, было: прошел слух, что в соседней деревне объявился кто-то из безвестно погибших. Содомили бабы по вечерам об этом. Надеялись, ждали. А чтобы не была эта надежда совсем уж пустой, вытаскивали из сундуков безвестки и похоронные. Искали на них какие-нибудь знаки, которые бы дали знать, что бумага написана не по должной форме. Тетка Ульяна будто бы углядела в своей безвестке, что составлена она без надлежащей твердости, не по-писарски коряво, и полетела в ту деревню. Может, знает солдат что-нибудь о ее Степане, может, встречал где, а то, глядишь, и вместе горе мыкали…
Но вернулась тетка Ульяна ни с чем. Была в доме того солдата безвестка, был, как говорили, и сам солдат. Да только ни спросить его, ни ему сказать: от контузии лишился он и языка, и памяти.
После того случая будто бы стали безвестники возвращаться десятками, но прибывали они только в соседние районы. Должно быть, пускал эти слухи какой-нибудь сердобольный человек, чтобы не лишать вдов надежды дождаться своих мужиков. Да очень уж слаба была та надежда. Никто из безвестников не вернулся в Дубовку и соседние деревни. Мало-помалу увяли вдовьи чаяния, но нет-нет да и затеется, помню, разговор, что жив, может, мужик, попал невольно на чужую сторону — и ни весточку подать, ни самому вырваться.
Пуще всех надеялась тетка Ульяна.
Уже вернулись с войны все, кому довелось и кому положено было вернуться, уже пришли из армии, отслужив свой срок, молодые солдаты, а тетка Ульяна, рассказывали, все еще при случае ходила на росстани: то после вещего сна, то после бессонной ночи — дескать, тоже знак, близко Степан, думает о домашних, а оттого и сон не идет.
Тетка Ульяна стояла на дороге, у поля, и поверх заколосившейся ржи смотрела из-под руки на дальние зеленые холмы. Кого-то выглядывала она, но уж, видно, не Степана теперь, потому как прошли все сроки его возвращения, однако пришла на росстани, должно быть, тоже по важному делу. Она не пугалась ни садких ударов грома, ни начинавшегося дождя, а оттого, что была в своей неподвижности похожа на каменное изваяние, вдруг показалась мне памятником…
Слышно, много на нашей земле памятников. Поставлены они ратному да особо отличившемуся в труде народу. Но нет среди них памятника русским тыловым бабам, что чертоломили в войну всякую мужскую работу, а когда отошла ратная страда, и год и два, как тетка Ульяна, попусту ходили на росстани.
Еще лежат у них по сундукам медали военных лет, но и тех уже не по полному счету. Кой у кого затаскали их вместо игрушек внучата, а иные уже и сами забыли, в какое сохранное место положили свои награды. И уходит от нас мало-помалу память об этих великих труженицах, забывается их ни с чем не сравнимая работа…
Туча над росстанью, расправив края, заходила на деревню. Она, видно, скопила в себе несметную силу дождя, была угрожающе темной и с минуты на минуту должна была наслать потоки воды. Я окликнул тетку Ульяну. Она обернулась, кивнула мне, а потом показала на небо, махнула рукой:
