За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов
Был парнишка в большом собачьем малахае, в ладно пригнанной стеганке, и по тому, как спокойно смотрел на толчею подвод и на суету подводчиков, видно, не впервой добывал тут дорогой теперь табак.
— Не курю я, — робко отозвался Николка и шатнулся отодвинуться.
— Не бойсь. Не кусаюсь, — успокоил парнишка. — Не куришь, не пьешь, поди-ка? Святой, В рай попадешь, а чё такой пасмурный?
— Кули не принимают. Лыжи, говорят, надо, — признался Николка.
— А лыжи-то у вас есть?
— Есть на одном возу.
— И откуда вы, недотепы эдакие? — поразился парнишка. — Распихайте их промеж кулей на каждую подводу, сеном притрусите да и дуйте прямым ходом в ворота. А уж со двора вас никто не вытурит, — авторитетно сказал он, забеспокоился, жадно втянул покрасневшим носишком морозный воздух, спрыгнул с подводы, помахал рукой: — За науку горсть махры привезешь. Я тут часто бываю.
«Гляди, шустрый какой», — позавидовал Николка, но науку признал для себя неподходящей, потому что еще ни разу не промышлял хитростью, а схитрить здесь счел и вовсе делом невозможным. Тут гляди да гляди, как бы самого не нагрели.
Сафон, ругаясь с подводчиками обступивших его возов, уже выбирался на свободную перед воротами дорогу. Отмахиваясь от семенящей рядом Тимошихи, он все злее понужал лошадь и распихивал насылавшиеся на склад подводы.
Николка завороженно смотрел на Сафона. И, должно быть, оттого что не знал, как остановить его, вспоминал вроде бы совсем неуместные сейчас дорожные мытарства, наказ председателя. А когда Сафон стал объезжать две последние перед ним подводы, Николка кинулся вслед. Он еще не додумал до конца, что сделает и чем обернется его затея, но, настигнув подводу Сафона, уверенно ухватился за веревки умело увязанного воза.
— Стой, дядя Сафон! — запыхавшись, сдавленно выдохнул Николка, рванул и выхватил связку лыж.
— Свихнулся! — охнула Тимошиха.
— Не мешай! Тут думать надо. Думать, — и вправду по-сумасшедшему талдычил Николка и на прежней неостывной решительности разорял так и не растрясенный в дороге плотный, как куль, воз.
— Верно, Николка. Не можешь взять зубами — бери хвостом, — подхватила набежавшая Клавдюха и, сбарабав лыжи, умчалась к своей подводе.
— Ты это чего?.. Чего ты? — ошарашенно спрашивал Сафон, но мало-помалу отходил от растерянности и все уверенней поднимал голос.
Быть бы великому лаю, а то и чему похуже. Выручила подоспевшая Клавдюха.
— Не тронь! — Она заслонила Николку от Сафона. — Ты, старый хрен, только о себе печешься, а парень о деле заботится, — и с пятого на десятое рассказала о Николкиной затее.
— Господи! — Тимошиха попятилась от Клавдюхи. — Засудят ведь за такое. Право слово, засудят!
Сафон со смиренным видом отошел в голову подводы: делайте, мол, что хотите, а он к этому неправому делу не причастен никаким боком, и, пока Николка потрошил его воз, скорбно тряс бородой.
Николка оглядел подводы с реденько торчащими сквозь сено лыжами. «Приметно, догадаются», — тоскливо подумал он.
— Да неужто они слепые? Неужто не хватятся?! — уже со слезой вторила его мыслям Тимошиха.
Она еще уговаривала Николку не брать греха на душу, не гневить начальников, но отступать было поздно. С соседних возов уже с интересом запоглядывали на них закутанные в шали бабы и кто-то даже вознамерился сдать Николку в милицию.
Бабы от долгого ожидания были сердиты. И хоть дойти до милиции не отважилась бы ни одна даже шибко расторопная бабенка, разговор их, того и гляди, мог услышать распоряжавшийся у ворот помощник Елкина.
Николка вскочил на подводу, махнул Сафону и, крикнув Тимошихе и Клавдюхе держаться за ним, выломился на левую половину дороги. Тимошиха еще охала, истово взывала к святым угодникам, однако ослушаться не посмела и проворно вскарабкалась на воз. Клавдюха мимоходом огрела кнутом ее лошадь:
— Не ной! — и метнулась к своей подводе.
Мелькнули воротные столбы, озябший, закутанный в полушубок тщедушный мужичонка, помощник Елкина.
«Пронесло», — облегченно вздохнул Николка.
И пронесло бы. За ним уже въехали во двор подводы Тимошихи и Клавдюхи. Замешкался Сафон. Он долго кружил около своего воза, что-то подправлял, подтягивал, да так, видать, и не прикрыл сеном переложенные ему кули. Когда подвода Сафона поравнялась с воротами, вышедший из конторки Елкин заподозрил неладное. Он что-то крикнул. Помощник его кинулся к Сафону. Тот с услужливой готовностью натянул вожжи, да, к счастью, вымахнули тут к воротам две груженые подводы и, стиснув с обеих сторон воз Сафона, заволокли его во двор.
Елкин ругался, но, должно быть, не в первый раз сегодня проскакивали подводы на товарный двор таким неправедным манером, и он скоро успокоился. Не дошло, видно, новое распоряжение до дальних деревень, и вот перли подводчики по старому наказу с кулями.
К Елкину потянулись подводчики. Он заозирался, наказал что-то своему помощнику и, чтобы не обрасти на морозе толпой замерзших крикливых баб, поспешно убрался в конторку.
Поклажу Николка сдал только после полудня, а семена получил и того позднее. Кладовщик, молодой, чуть старше Николки, парнишка, не раз бегал в конторку. Там он, видно, узнал, как попали к складам эти груженые не то кулями, не то лыжами подводы, и все отодвигал очередь. Николка помалкивал. Парнишка был тут самым главным начальником. Когда он, наконец, дозволил разгружаться и нагловато подмигнул — хитер, дескать, ты, а меня вот не обошел, — Николка сдержал накипавшее раздражение. «Пусть себе ухмыляется». Но подумал отрешенно, как о чем-то не имевшем к нему никакого отношения. Из тихой, почтительной деревенской жизни от шагнул в непонятный поначалу мир, где надо было уметь отличать главное от пустяков, и Николка уже не удивился жаркой перебранке подводчиков, не удивился и никогда не виданному паровозу, когда выехал со склада к станционным путям.
Паровозишко, натужно пыхтя, толкал стыло грохотавшие порожние вагоны, бодро посвистывал, но дело подвигалось у него неходко. «Тяжело тебе», — как лошади, посочувствовал Николка паровозу и все смотрел, как он тужится сдвинуть с места десяток вагонов.
