Ты станешь моей - Кейт Морф
Картина не подписана, но в ней читается вся Ника.
Я делаю шаг ближе, я смотрю на одиночество. Тихое и без истерики. Холодное, как чашка остывшего чая в забытом уголке комнаты. Как слова, которые не произнесли.
Где-то в углу выставки смеются ребята с нашего курса, кто-то снимает видео на телефон, кто-то делает селфи на фоне чужих работ.
А я думаю об Игоре.
Он лежит в больнице, у него сломана челюсть, легкое сотрясение и ушибы. Всем он сказал, что на него напали хулиганы. А я промолчала. Просто кивнула, подтверждая его слова и держа его за руку. Я видела, как он пытался спрятать свою боль перед своими родителями.
— Ты не должен был идти туда, — прошептала я тогда, оставшись с ним наедине.
Он лишь усмехнулся уголком разбитой губы:
— Надо было.
Я не стала говорить с ним о своих чувствах, сейчас ему нужно поскорее поправляться. Ему надо писать диплом, а теперь он вынужден проваляться в больнице.
— Сильная, да? — раздается рядом знакомый голос.
Я вздрагиваю и поворачиваюсь к Нике. Она смотрит на свою картину, как на старую рану — с принятием, но без прощения.
— Очень, — отвечаю я тихо. — И больная.
— Как и все мы, — пожимает плечами подруга. — Просто кто-то рисует, а кто-то дерется.
Я отворачиваюсь от картины и медленно иду вдоль выставки, словно пытаюсь уйти от собственных мыслей. Но меня не покидает ощущение, что за мной следят.
Стараясь не привлекать к себе внимания, осматриваю присутствующих. Улыбаюсь знакомым, киваю головой, здороваясь с преподавателями. Все вокруг светлые и веселые, но ощущение пугающего темного взгляда не отступает.
— Анька! Анька! Анька! Прикинь! — одногруппница Ксюша врывается в мое поле зрения, как ураган. Щеки пылают, глаза горят. — Твою картину хотят купить!
— Че? — я озадаченно хмурю брови.
— Серьезно, — девчонка подбегает ближе, хватает меня за руку. — Там какой-то парень в капюшоне. Он настаивает. Говорит: «Найди автора, мне нужно с ней поговорить».
— Это невозможно, — нервно усмехаюсь я. — Мы же не продаем. Это студенческая выставка. Здесь не продают.
— Да знаю я! — Ксюша цокает и закатывает глаза. — Но он… как будто не слышит. Стоит у твоей работы, как приклеенный. Я такого не видела. Сначала думала, прикалывается. А он реально вглядывается в рисунок, как будто…
Она осекается. Я отвожу взгляд.
Как объяснить, что сама до конца не понимаю, зачем выставила именно эту картину? Почему спрятала тот спокойный пейзаж, выверенный, гармоничный, правильный, и притащила на стенд эту сырую, темную вещь, нарисованную на излете ночи, на одной нервной памяти?
Я ведь вообще не собиралась это показывать. Но после больницы... после того, как увидела Игоря, как он врал сквозь боль и синяки, как пытался быть сильным, что-то внутри надломилось.
Я не могла думать ни о ком, кроме того парня... Того, кто дрался в клетке как зверь. Того, кто не бил просто ради боли. Того, кто смотрел на меня так, что коленки дрожали.
В эту ночь руки сами взяли уголь.
Никаких штрихов, никаких предварительных линий.
Я рисовала так, как будто вырывала его образ из себя.
Черный портрет. Без фона, без света. Только он — парень с пустым взглядом и резкими скулами. Голова чуть опущена, как будто он несет невидимый груз.
Глаза — бездонные, потемневшие от чего-то, что невозможно выговорить. Скорее, от выжженной и глубоко спрятанной боли.
Тень от его лица расползается дальше границ холста, он слишком велик для бумаги, слишком реален, чтобы остаться просто рисунком.
Рот сжат. Шея в едва заметных шрамах.
Я даже не дала ему имени. Повесила под псевдонимом.
«Поцелованный тьмой».
Два слова. Все, что я тогда чувствовала. Все, что в нем было.
— Он сказал что-нибудь? — спрашиваю Ксюшу, почти не узнавая собственный голос.
— Только: «Где автор?» — девчонка сдвигает брови. — Ань, ты его знаешь?
Я качаю головой.
Но тело вспоминает: гул толпы, свет под потолком клетки и его взгляд, мимо всех, только в меня.
Я должна думать об Игоре. Он заслуживает тепла, честности и любви.
А в моей голове не он, а чужой и опасный… другой. В груди расползается что-то липкое. То ли вина, то ли страх. Я будто предаю Игоря даже не действиями, а мыслями.
Это же просто картина, Аня. Просто рисунок.
— Где он? — спрашиваю я.
Ксюша смотрит мне за спину:
— Вон там, у стены. Но…
Я не больше ее не слушаю.
Сердце делает сразу три удара за одну секунду. Руки мерзнут, а ноги сами несут меня через шум, людей, до того самого холста, у которого кто-то стоит.
ГЛАВА 14
Аня
Парень стоит перед моим холстом и не двигается. Он замер, как статуя, перед тем, кого я нарисовала с закрытыми глазами и с открытой душой. Капюшон скрывает часть лица, но я знаю, это точно он.
Тот, кто был в клетке.
Тот, кто дрался, будто не с другими, а с самим собой.
Тот, кто смотрел так, что внутри все ломалось.
Я останавливаюсь рядом. Ноги становятся ватными, как перед прыжком с высоты. Мои руки опущены вдоль тела, дыхание неровное.
Парень ничего не говорит, я тоже. Мы стоим молча, бок о бок, словно в кино, где сцена на паузе.
Я не смотрю на него. Не могу. Даже поворачивать голову страшно — вдруг он посмотрит в ответ?
Но я хорошо чувствую его всем своим телом. Чувствую, как от него исходит тепло, но оно не уютное. Оно жгучее, тревожное, дикое, как от костра, у которого нельзя греться слишком долго.
Запах свежий, терпкий, с ноткой чего-то кожаного, немного табачного, но не сигареты. Приятный. Слишком даже приятный.
Парень стоит спокойно, не шевелится. Но его энергетика, словно оголенный провод: гудит в воздухе, касается кожи, заставляет сердце стучать громче, чем надо.
Я слышу его дыхание. Ровное и размеренное. И от этого становится только хуже.
Потому что я пипец как нервничаю. Я — комок из страха, из интереса и из необычного ощущения, от которого хочется одновременно отступить и шагнуть ближе. Меня реально начинает колбасить.
Перед нами висит портрет. Его тень заполняет полотно, как и заполняет теперь мой разум. Глаза на картине такие же, как в клетке: темные и глубокие, с чем-то выжженным внутри.
Парень на картине смотрит в лицо своей боли, а я стою рядом с ее источником.
Молчание натягивается между нами, как струна.
И я жду. Не знаю чего.
И тут я ломаюсь
