Ты станешь моей - Кейт Морф
— Аня.
Холодок по позвоночнику.
— Фамилия?
Молчание. Секунда. Две.
— Ермолова.
Я ослабляю хват. Девчонка тут же выдергивает руку и мгновенно отскакивает назад.
— Придурок! — бросает через плечо и исчезает в людском шуме.
А я стою. Один.
Аня Ермолова. Ты станешь моей!
ГЛАВА 12
Артём
В тату-мастерской привычно пахнет краской, антисептиком и сигаретным дымом. Мир замедляется. Здесь всегда так, словно за стенами все исчезает.
Пират сидит за стойкой, перебирает иглы. На нем старая футболка с чуть заметной дыркой на плече, музыка еле слышно хрипит из колонки.
— Живой, значит, — усмехается Пират, даже не оборачиваясь ко мне. — Слышал, ты ему челюсть вынес.
Я молчу и только качаю головой.
— Холодный чай в холодильнике, — бросает друг, все так же увлеченно занимаясь своим делом.
Топаю к старенькому холодильнику, открываю скрипучую дверь. Пластиковая бутылка с липкой этикеткой, делаю глоток, и ледяная жидкость разливается по горлу. В гортань будто сотни иголок вонзаются. Все равно лучше, чем пустота внутри.
Сажусь в свое любимое потрепанное кресло. Под ногами разбросаны тату-журналы, какие-то распечатки. Мастер творил…
Пялюсь в потолок, где люминесцентная лампа гудит и бьет по глазам.
Мы с Пиратом не говорим, и в этом самый кайф. С ним не надо строить из себя кого-то. Не надо объяснять, почему я сижу здесь, а не в тухлой комнате, которую снимаю. Почему я с разбитыми костяшками. Почему злой.
Он не лезет, а у меня под кожей все зудит.
Имя. Только имя.
Аня Ермолова.
Как будто мир сжал его в кулак и запихнул мне в глотку. Вырвать не могу, проглотить тоже.
— Почему ты решил выиграть этот бой? — вдруг спрашивает Пират.
Я сжимаю пальцами подлокотники кресла, подбираю слова.
— Помнишь ту ночь, когда мы нажрались с тобой до смерти?
Друг хмыкает, слегка дергает плечами.
— Ага. Ты тогда еще с лестницы свалился и чуть башку себе не раскроил. Как будто мало тебе шрамов на теле.
— Да, было дело, — потираю колючий подбородок. — И ты ведь помнишь, что я тебе тогда рассказал?
Прожигаю спину друга прищуренным взглядом.
— Про девчонку?
— Да. Я ее нашел.
Пират резко оборачивается ко мне на скрипящем стуле. Смотрит прямо, лоб чуть нахмурен.
— Че?
Я молчу, а он вдруг осекается. Глаза догадливо прищуриваются.
Да, дружище, ты мыслишь в верном направлении!
Пират опускает взгляд на мою шею. На край тату, которую сам мне бил.
— Подожди… то есть… это ее глаза? Зеленые глаза той девчонки?
Коротко киваю один раз.
— Ты серьезно?
Я ничего не отвечаю, только залипаю на одну точку. В следующую секунду внутри кто-то повернул засов, и память о той ночи выстреливает, как из пушки.
Пару лет назад я впервые за долгое время позволил себе слабость. Захотел быть нормальным. Захотел женщину. Тепло. Прикосновения. Что-то настоящее.
Девчонка была классной — горячая, смеющаяся, дерзкая. Мы встретились случайно, как это обычно бывает — клуб, алкоголь, та самая химия.
Она смеялась над моими шутками, кусала губу, играла со своими волосами. Мы едва зашли в ее квартиру, как она вцепилась в мой торс, стала стягивать с меня футболку...
И тут это случилось.
Как будто кто-то дернул рубильник.
Темнота. Гул. Рев в ушах.
Запах крови. Грязь. Крик.
Мое тело взбесилось.
Я не мог дышать, не мог позволить ей коснуться меня. В каждом ее движении, в каждом мягком жесте было слишком много прошлого, и тело выло, как изломанный зверь.
Я оттолкнул ее резко и грубо. Не объяснил, просто свалил.
А потом все по схеме: ночь, пойло и дверь Пирата. Он не спросил, не осудил, просто поставил стакан рядом.
И я немного раскрыл свое страшное прошлое. Рассказал о том, как когда-то, в самый черный момент, в том месте, где я уже не должен был жить, я увидел зеленые глаза.
Глаза, что не испугались. Глаза, что остались.
Пират тогда ничего не сказал, только на следующее утро достал эскиз.
— Хочешь? — спросил он тогда.
Я взглянул на рисунок.
На фоне темного, затянутого тучами неба — силуэт мальчика. Спина обнажена, кожа в ранах. Но из лопаток торчат не ангельские крылья, а острые, поломанные механизмы. Пружины. Стержни. Порванные провода, обвивающие позвоночник, как змея.
Они — его крылья. Сломанные, но все еще торчащие, как напоминание, что он когда-то умел летать.
В глазах мальчика ни слез, ни надежды, только воля. Перед ним — десятки воронов, которые взлетают в небо, разрываясь в черную вуаль.
И ниже латинская фраза, написанная в готическом стиле:
«Ex cineribus resurgam». (Из пепла восстану.)
Этот эскиз стал моим выстрелом прямо с сердце.
— Это ты, Артём, — тихо сказал тогда друг. — Не жертва. Не герой. А выживший.
И я кивнул.
— Делай.
С тех пор на моей спине живет тот мальчишка.
В дверь звонит колокольчик.
— Лера! — орет Пират. — У тебя там руки есть? Я занят!
В мастерскую входит его сестра. В длинном сарафане, с рюкзаком через плечо. Щеки чуть розовые, волосы растрепаны.
Она видит меня и на полсекунды ее глаза светятся, а потом она тушит этот свет.
— Привет, — выдыхает девчонка, ставя папку на стойку.
— Чё это? — спрашивает Пират, вытирая руки полотенцем.
— Афиши выставки. Я участвую, как и половина нашего потока. Если хочешь, повесь в зале. Может, кто-то из клиентов придет.
Пират хмыкает, а я медленно поднимаюсь и подхожу ближе. Просто взглянуть от скуки.
И вдруг…
На одной из афиш изображен странный и тревожный рисунок. Сломанные линии, цвет зеленый, ядовитый, тянущий за собой.
Подпись в углу: А. Ермолова.
Дыхание сбивается.
— Где будет выставка? — хриплю я.
Лера моргает.
— В фойе универа. Она будет открытая, так что любой может прийти.
ГЛАВА 13
Аня
В фойе университета пахнет клеем, бумагой и свежей краской. Все как обычно на выставке — чьи-то распечатанные работы висят чуть криво, у кого-то провисли планшеты, кто-то шепотом спорит о композиции, и в воздухе висит сладкое напряжение: вдруг заметят? вдруг поймут?
Я стою перед холстом Ники. Она сказала, что написала это «просто так», на эмоциях, но я-то знаю — в каждом мазке крик. Ника влюблена в друга своего старшего брата. Безответно и безнадежно. Так, как любят только один раз, когда еще не умеешь иначе.
На холсте изображена фигура парня, он стоит спиной к зрителю. Он находится на границе света и тени. Перед ним — дорога, уходящая в бесконечность, а за спиной — пустота. Пугающе белая, будто стертая. И над всем
