Киевская Русь эпохи Ярослава Мудрого - Дмитрий Александрович Боровков
И. Я. Фроянов подверг критике гипотезу М. Н. Тихомирова об условном феодальном держании, полагая, что отождествление им «милости» и «бенефиция» было неправомерным. М. Н. Тихомиров считал, что «милостники — это не просто княжеские любимцы, а особый разряд княжеских слуг, занятых непосредственно в дворцовом хозяйстве, в первую очередь ключники и слуги — разряд, соответствовавший средневековым министериалам в Западной Европе» и отмечал, что «княжеские слуги, как и министериалы Западной Европы, нередко выходили из числа рабов, что не мешало им выдвигаться впоследствии в ряды знати, вступать в число феодалов и скапливать большие земельные богатства». Поэтому «милость» имела различные формы: «кормление», «хлеб», условное феодальное владение — бенефиций. «Таким образом, историю поместной системы и служилого землевладения надо начинать искать гораздо раньше, чем в XIV–XV вв. Поместная система была только частью феодальной системы. Она начала складываться на Руси уже в XII–XIII вв., когда появляются милостники» [Тихомиров 1975, с. 235, 239].
По мнению И. Я. Фроянова, М. Н. Тихомиров не привел «ни одного факта, который ясно и определенно подтвердил бы его точку зрения», ибо «если князь жаловал своих слуг деньгами, оружием и конями, то от этого они феодалами не становились. Иное дело земельная дача. Но о «милостьных» землях источники упорно молчат». Вывод категоричен: «М. Н. Тихомирову не удалось доказать существование на Руси XII в. поместной системы и служилого землевладения, совместить древнерусского милостника с московским помещиком» [Фроянов 1999, с. 177–178].
«На данной стадии между вотчинником и крестьянским миром нет никаких или почти никаких экономических связей. Это — два самостоятельных организма, скрепленных политически. Медленно, шаг за шагом, владелец приближается к волости и наконец внедряется в общественную ткань, подрывает общину и устанавливает над ней господство — завязывается феодальное хозяйство. Чем меньше объект пожалования, тем легче и быстрее идет процесс перерождения свободной общины в комплекс феодально зависимых хозяйств. Но при самых оптимальных условиях для вотчинника он растягивается на длительный период» [Фроянов 1999, с. 187]. Исследователь отнес формирование частного землевладения путем купли или занятия неосвоенных земель к XI–XII вв., полагая, что в этот период оно находилось в неразвитом состоянии, так как функцию материальных ценностей в большей степени выполняло движимое имущество.
Если сторонник феодальной парадигмы Я. Н. Щапов интерпретировал церковную десятину как одну из форм феодальной ренты и относил формирование церковного землевладения ко второй половине XI — началу XII столетия [Щапов 1965], то, по мнению И. Я. Фроянова, церковь существовала не за счет земельных пожалований, а за счет сбора доходов с волостей, создававших возможность превращения пожалованной земли в феодальную собственность, однако, в отличие от Я. Н. Щапова, он отверг попытку истолкования финансовых отношений церкви и государства как раздел феодальной ренты, полагая, что исследователь заставил мирян и церковников «делить шкуру неубитого медведя» [Фроянов 1999, c. 191]. В то же время он счел церковь инициатором установления порядка, при котором устанавливалась верховная собственность на землю волости.
Хотя И. Я. Фроянов сначала не отрицал факта существования на Руси ни феодальной вотчины, ни верховной государственной собственности на землю — краеугольных камней концепций Б. Д. Грекова и Л. В. Черепнина, — жесткая интерпретация феодализма как системы поземельных отношений между феодалом-вотчинником и феодально-зависимым населением, равно как и отождествление дани с контрибуцией и отрицание ее тождества с феодальной рентой, ограничило категории крепостного крестьянства.
Первой категорией зависимого населения, по мнению И. Я. Фроянова, являлась челядь, под которой подразумевались пленники-рабы. Вторая категория — смерды — представляла, с одной стороны, свободных общинников покоренных земель, обложенных контрибуцией, а с другой — особую прослойку зависимого населения, формировавшуюся из пленников-челядинов, посаженных на государственные земли, часть которых, перейдя впоследствии в частные руки, оформилась в крепостное крестьянство. Категория закупов трактовалась как разновидность полурабов, которые не являлись прикрепленными к земле крепостными: их зависимость относилась к одной из форм дофеодальной эксплуатации. К различным категориям рабов И. Я. Фроянов относил изгоев, пущенников, прощенников, задушных людей, рядовичей, предопределив конечный вывод о том, что «со времен антов у восточных славян в недрах первобытнообщинного строя зарождается рабовладельческий уклад. Его дальнейшая история не была чем-то невозмутимо монотонным. Вторая половина X в. знаменовала известный перелом в развитии рабства на Руси, обусловленный возникновением частного землевладения. Рост землевладения князей, дружинников и духовенства, наблюдаемый в XI в., способствовал укреплению рабовладельческого уклада. Этот рост особенно ощутимым становится в XII в., чем, видимо, и объясняется подъем холопства, возникшего, по нашему мнению, где-то в XI в. и представлявшего рабов местного происхождения в отличие от челяди — пленников» [Фроянов 1999, с. 293].
В развитии древнерусского рабства исследователь выделил две ветви, одна из которых продолжала патриархальную традицию, а другая приближалась к формам античного рабовладения, появление которых было обусловлено формированием вотчинного хозяйства, в недрах которого произошла интеграция рабовладельческих и феодальных элементов. Таким образом, И. Я. Фроянов постулировал наличие в XI–XII вв. рабовладельческой, а не феодальной вотчины. Так как единственной феодально-зависимой категорией он считал малочисленную группу смердов, в его представлении феодальный уклад проигрывал рабовладельческому, которому, в свою очередь, было далеко до общинного уклада, и древнерусское общество представлялось как сложный социальный организм, сочетающий различные типы производственных отношений. Правда, насколько искренним был исследователь, когда писал, что феодальный уклад являлся ведущим, поскольку ему принадлежало будущее [Фроянов 1999, c. 293], было ли это убеждением или необходимой данью историографической схеме — осталось загадкой.
И диссертация, и опубликованная на ее основе монография И. Я. Фроянова («Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории», 1974) вызвали неоднозначную реакцию научной общественности, проявившуюся еще на стадии обсуждения диссертации, на кафедре истории СССР Ленинградского государственного университета в июне 1973 г., материалы которой были опубликованы в 1999 г. в приложении к полному изданию ее текста.
Например, А. Л. Шапиро констатировал, что И. Я. Фроянов заново пересмотрел весь комплекс письменных и археологических источников и, отказавшись от недостаточно опиравшихся на источники концепций, дал свою интерпретацию многих частных вопросов, особо отметив критику историков, считавших возможным говорить о феодализме без крупного землевладения [Фроянов 1999, с. 295–297].
Ю. Г. Алексеев отметил: «Актуальность проблематики, поднятой в работе И. Я. Фроянова, подчеркивается тем обстоятельством, что, несмотря на большое число исследований и длительную историографическую традицию, большинство вопросов темы еще далеки от решения», что И. Я. Фроянов «выступает как самостоятельно сложившийся исследователь со своей собственной, в высшей степени нетривиальной, точкой зрения. Привлекая к исследованию все доступные отечественные источники, И. Я. Фроянов (и в этом его заслуга) оперирует и сравнительным методом (к сожалению, весьма редко у нас применяемым), сопоставляя изучаемые им институты с их аналогиями в Западной Европе». Хотя Ю. Г. Алексеев считал, что не все выводы И. Я. Фроянова убедительны, по его мнению, «эти недостатки (может
