Борьба за наследство Владимира Мономаха - Дмитрий Александрович Боровков
Понятно, что этот текст панегирического содержания был призван не только воздать хвалу погибшему князю, но и реабилитировать его, сняв моральную ответственность за киевские казни 1069 года. В фактическом отношении текст панегирика, казалось бы, повторяет первую часть летописной статьи 1078 года, но если присмотреться, в нем можно обнаружить принципиально новые элементы.
Если взять фразу, которая сказана Изяславом Всеволоду: «Так как ты, брат мой, показал мне любовь свою, возвел меня на стол мой и нарек меня старейшим себя, то не припомню тебе прежнего зла: ты мне брат, а я тебе, и положу голову свою за тебя», мы увидим, что в тексте представлена попытка представить отношения между братьями в соответствии с представлениями о приоритете «старейшинства», хотя ни в первой части статьи 1078 года, где помещен рассказ о переговорах Изяслава с Всеволодом в Киеве, ни в статье 1077 года, где рассказывается о заключении мира между братьями на Волыни, ни о чем подобном не говорится. Зато эта фраза как бы является иллюстрацией к «ряду» Ярослава, что позволяет приурочить ее ко времени появления «Начального свода», существование которого было установлено А. А. Шахматовым в конце XIX века.
Считается, что работа над этим сводом началась вскоре после вокняжения в Киеве в 1093 года сына Изяслава Святополка, который после гибели своего брата Ярополка в 1086 году являлся старшим из внуков Ярослава и с 1088 года княжил в Турове. В его интересах было подчеркнуть приоритет перед остальными князьями и прежде всего перед Владимиром Мономахом, для чего в качестве прецедента подходил «Волынский компромисс» 1077 года, которому была придана определенная тенденция, несмотря на то, что его интерпретация в летописи первоначально была нейтральной.
Летом 1079 года второе нашествие на киевского князя из Тмуторокани при содействии половцев предпринял брат Олега Роман Святославич, однако Всеволоду удалось вступить в переговоры с кочевниками и предотвратить вторжение. Возвращаясь в степь, половцы убили Романа. Олег, видимо, не без ведома киевского князя был захвачен в Тмуторокани хазарами и на несколько лет выслан в Византию, где женился на византийской аристократке Феофано Музалон. В 1083 году, возможно, не без помощи византийцев он вернулся в Тмуторокань, организовал расправу над хазарами и правил здесь 11 лет, в то время как с 1078 года черниговский стол занимал Владимир Мономах.
В 1093 году Всеволод Ярославич скончался в возрасте 63 лет. В «Повести временных лет» сохранился пространный некролог почившему князю, который, как заметил еще М. П. Погодин, имеет сходство с летописной статьей 1054 года о завещании Ярослава I[19]. «Сей благоверный князь Всеволод был с детства боголюбив, любил правду, оделял убогих, воздавал честь епископам и пресвитерам, особенно же любил черноризцев и давал им все, что они просили. Он и сам воздерживался от пьянства и похоти, за то и любим был отцом своим, так что говорил ему отец его: «Сын мой! Благо тебе, что слышу о твоей кротости, и радуюсь, что ты покоишь старость мою. Если Бог даст тебе получить стол мой после братьев своих по праву, а не насильем, то, когда Бог пошлет тебе смерть, ложись, где я лягу, у гроба моего, потому что люблю тебя больше братьев твоих». И сбылось слово отца его, сказанное ему. Получил он после всех своих братьев стол отца своего, по смерти брата своего, и сел княжить в Киеве. Было у него огорчений больше, чем тогда, когда он сидел в Переяславле. Когда княжил в Киеве, горе было ему от племянников его, так как начали они ему досаждать, один желая одной волости, а тот другой; он же, чтобы замирить их, раздавал им волости. В этих огорчениях появились и недуги, а за ними приспела и старость. И стал он любить образ мыслей младших, устраивая совет с ними; они же стали наущать его, чтобы он отверг дружину свою старшую, и люди не могли добиться правды княжой, начали эти молодые грабить и продавать людей, а князь того не знал из-за болезней своих. Когда же он совсем разболелся, послал он за сыном своим Владимиром в Чернигов. Владимир, приехав к нему и увидев его совсем больного, заплакал. В присутствии Владимира и Ростислава, сына своего меньшего, когда пришел час, Всеволод преставился тихо и кротко и присоединился к предкам своим, княжив в Киеве 15 лет, а в Переяславле год и в Чернигове год»[20].
Составитель некролога оценивал результаты правления Всеволода скептично, представив его слабым правителем, который едва справлялся с грузом ответственности, свалившимся на его плечи с вокняжением на киевском столе. В качестве главного достижения Всеволода, помимо его образцового поведения как христианина, автор выдвигал на первый план легитимный характер его вокняжения в Киеве. По-видимому, это была своеобразная дань «духу времени», тем веяниям, которые распространились в Печерском монастыре и за его пределами. Но, рассказывая о тех «досадах», которые из-за волостей причиняли ему племянники, летописец не упоминает о том, что в отношении них Всеволод руководствовался политикой двойных стандартов, последовательно игнорируя интересы Святославичей.
Когда в дальнейшем возникла необходимость более четко охарактеризовать политическую позицию Владимира Мономаха после смерти отца, то в качестве продолжения некролога в летопись был включен рассказ о том, что Мономах, взвешивая политические альтернативы, стал размышлять: «Если сяду на столе отца своего, то буду воевать со Святополком, так как стол этот был его отца»[21].
Как иронически писал по поводу этих «размышлений» В. И. Сергеевич, «Владимир оказался в положении сказочного путника, очутившегося на перекрестке двух дорог. Можно пойти и направо, и налево, только везде будет плохо»[22]. Но из двух зол, как известно, выбирают меньшее, а хуже всего Мономаху было бы в том случае, если бы он попытался занять киевский стол в обход княжившего в Турове Свято-полка, который являлся старшим из внуков Ярослава. Тогда под угрозой оказались бы результаты «Волынского компромисса» 1077 года, которые гарантировали Всеволоду и его семье гегемонию на левом берегу Днепра. Поэтому после погребения отца в
