Путь Константина - Андрей Валерьевич Банников

был чуждым греческой философской мысли, однако на протяжении всего своего правления он проявлял внимание по отношению к Афинам, остававшимся языческим интеллектуальным центром античного мира. «Хорошо будет вспомнить здесь и славные Афины, которые он чтил на деле и на словах всю свою жизнь, — говорит Юлиан. — Будучи государем и повелителем всей страны, он мечтал называться стратегом этого города, и когда получил изображение с соответствующей надписью, обрадовался этому больше, чем если бы удостоился величайших почестей. Воздавая благодарность этому городу, он предоставляет ему возможность несколько раз в год получать бесплатно десятки тысяч медимнов пшеницы. Таким образом, у города была жизнь в изобилии, а у него самого — похвалы и почести от самых знатных жителей»[321]. В своем дворце император приказал поставить статуи Муз[322].

Он не преследовал язычников, сознавая значение языческих культов для населения Империи. Его запреты были направлены на то, чтобы искоренить из язычества то, что называлось superstitio (суеверие) — безнравственные и жестокие языческие ритуалы — то есть те практики, которые император считал противными настоящей религии (religio). Однако все эти меры не выходили за рамки издревле устоявшейся традиции и не имели специфической антиязыческой направленности. К тому же существуют официальные указы Константина в поддержку язычества: эдикт 324 г. разрешает языческий ритуал[323], в эдикте 326 г. упоминается строительство языческих храмов[324], а эдикт 320/321 г. призывает к продолжению традиционных религиозных практик[325]. По-видимому, положение язычества в этот период соответствовало тому, что говорит Либаний. По его словам, Константин «для постройки города, на который положил много усердия, воспользовался священною казною, но ничего не тронул из законами утвержденного культа, и в храмах было оскудение, но все прочее, как это замечалось, выполнялось»[326].

Согласно Созомену, начиная со времен Константина христианские священники уже существовали в подразделениях римской армии[327]. Этот факт отрицается некоторыми современными исследователями, поскольку в начале IV в. количество христиан в армии еще намного уступало количеству язычников и было маловероятно, чтобы Константин пошел на то, чтобы насаждать в армии христианство и вызвать этим недовольство у основной массы солдат[328]. Другие допускают возможность того, что государство специально содержало военных священников на свои средства, чтобы привлечь в армию христиан. Не исключено, что подобное нововведение было принято не во всей Империи, а только в ее восточных провинциях, где, как отмечалось, в армии служило большое количество христиан; в западных подразделениях, напротив, большинство солдат были язычниками.

Евсевий утверждает даже, что Константин пошел еще дальше и запретил солдатам приносить жертвы богам и предписал им законом совершать молитвы в воскресные дни. Солдаты-христиане должны были присутствовать на мессах в церквях или специальных палатках, а остальным надлежало собираться на открытых площадях в городских предместьях и по данному сигналу произносить молитву, специально написанную для этого императором. Евсевий целиком приводит ее текст: «Тебя единого признаем Богом, Тебя исповедуем Царем, Тебя именуем помощником, Тобой приобретали мы победы, Тобой превозмогали врагов, Тебе приносим благодарение за полученные благодеяния, от Тебя чаем и будущих благ. Тебе все молимся и Тебя просим, да сохранишь на многие годы здоровым и победоносным василевса нашего Константина с боголюбезными Его чадами»[329].

Если верить последним трудам Евсевия, опубликованным начиная с 333 г., особенно его «Слову Василевсу Константину по случаю тридцатилетия его царствования» (336 г.), Константин оправдывал свой непререкаемый авторитет над римским миром целиком политической идеологией, важнейшие элементы которой отныне обеспечивало христианство. Согласно этой концепции, император выступал не только как слуга Бога, его посланник на земле, инструмент его могущества и славы, он был прежде всего образом Христа, совершая, как и он, все то, о чем сказано в Святом Писании. Его появление в истории было предвидено с незапамятных времен; его роль — роль Демиурга и Провидения. Политическое единство выступает отражением единства божественного. Эта политико-религиозная концепция согласовывается с доктриной Ария, которая настаивает на божественном единстве, выразившемся в Отце[330]. Цезари были лишь «светозарным сиянием», которым император, словно солнце лучами, «озаряет и тех подданных, которые обитают в странах отдаленнейших». Цезари играют лишь подчиненную роль, как и роль Сына по отношению к Отцу в арианстве. Поэтому все заставляет предположить, что проект по разделу Империи (в 335 г.), в соответствии с которым после Константина какая-то ее часть должна была отойти в собственное владение каждому из цезарей, в действительности предполагал разграничение административных интересов. Кто при этом должен был занять господствующее положение, неясно, но есть основания полагать, что на своем месте — в статусе августа — Константин видел не своего старшего сына Константина, который (предположительно) был внебрачным ребенком, а Констанция. Неслучайно перед смертью император потребовал передать свое завещание именно Констанцию и никому другому[331]. Уже сам факт того, что Константин сделал его цезарем Востока и тем самым как бы передал ему права на Константинополь — свое любимое детище, — говорит об особом расположении, которое он испытывал к Констанцию.

Начиная с 333 г. Константин, как пишет Евсевий, вел благочестивую жизнь, хотя его христианство очень сильно склонялось к арианству или, по крайней мере, к близким арианству течениям. Константин получил крещение лишь на смертном одре в 337 г., но в этом нет ничего странного, поскольку в ту эпоху очень часто происходило так, что верующий ожидал своего последнего часа, чтобы получить посредством этого священнодействия прощение всех предыдущих прегрешений.

Крисп, Фауста и «египтянин»

В 325 г. Константин принял активное участие в проведении Никейского собора, на время которого пришлось 20-летие его правления (25 июля). По этому случаю император, приготовив большое число столов, устроил пиршество, на которое пригласил 318 епископов. Чтобы не нарушать традицию, он отправился на следующий год в Рим, намереваясь повторить там торжества под тем же названием и с еще большим размахом. Его сопровождали тогда три цезаря, Фауста, Елена и все (или почти все) члены императорской семьи.

В апреле Константин находился в Аквилее. Здесь он издал два закона: один (1 апреля)[332] против похищения женщин, а второй (4 апреля) — обязывающий опекуна засвидетельствовать, что девушка, находившаяся под его попечением, в момент достижения зрелости оставалась девственницей[333]. Очевидно, именно в это время произошла катастрофа со старшим сыном императора Криспом. Обстоятельства дела остаются таинственными и, судя по разноречивым отзывам римских историков, они не были понятны самим современникам — вероятно, потому, что преднамеренно скрывались. Криспу было немногим больше 20 лет, он отличался выдающимися достоинствами[334] и уже прославился победами на Рейне и как командующий флотом во время войны