Путь Константина - Андрей Валерьевич Банников
Нет оснований сомневаться, что в 320-е гг. Константин полностью принял христианство и его религиозные убеждения ни для кого не были секретом. Надпись из Оркиста во Фригии показывает, что в 325 г. даже в этом весьма удаленном селении были очень хорошо осведомлены об обращении императора и знали, что христиане принимались при дворе с большим почетом: чтобы добиться удовлетворения своей петиции, адресованной государю, жители Оркиста, не колеблясь, извещали его, что все они — последователи «святейшей религии». Этот факт говорит о том, что Константин имел репутацию защитника христиан.
Впрочем, многое из того, что христианская историография интерпретировала как проявление императором его приверженности к новой религии, в действительности имело связь с более древними обычаями и практиками. Так, незадолго до празднования двадцатилетия своего правления Константин приказал выпустить золотые солиды, на которых он был изображен «со взором, обращенным горе и устремленным к Богу, в виде молящегося»[303]. В действительности в этом не было ничего нового, связанного исключительно с христианством. Подобную позу принимали авгуры, совершая свои гадания, в таком же виде на монетах были представлены некоторые эллинистические монархи, и в данном случае, несомненно, что, стремясь показать свое желание править в постоянном согласии с богом, Константин был вдохновлен именно эллинистической традицией.
В 326 г. на монетах появляются первые изображения императора с нимбом над головой. В то же время триумфальные формулы на монетах становятся все более разнообразными: «победитель всех племен» (VICTOR OMNIVM GENTIVM), «правитель земного круга» (RECTOR TOTIVS ORBIS), «победитель повсюду» (VBIQUE VICTOR).
Даже открыто начав исповедовать христианство, Константин никогда не был преследователем язычества и при назначениях на важные должности руководствовался соображениями целесообразности, а не религиозными взглядами кандидата. Так, покидая Рим в 326 г., император назначил префектом Анцилия Юлиана — представителя одного из знатнейших языческих семейств го-рода[304]. Важно отметить, что это произошло тогда, когда сенат и народ Рима были крайне раздражены поведением императора во время празднования 20-летнего юбилея его правления.
Среди приближенных Константина язычники всегда играли достаточно важную роль. Он сохранил в своем окружении не только придворных-язычников, что, очевидно, не должно вызывать удивления, но также философов-неоплатоников. В конце 324 г. ко двору Константина прибыл Сопатр, ученик Ямвлиха, глава философской школы в Апамее, «муж способнейший как в красноречии, так и в сочинительстве», как характеризует его Евнапий[305]. Скоро император, поддавшись обаянию философа, ввел его в свой совет, предоставив ему место по правую руку от себя, «что было чем-то неслыханным и невиданным»[306]. Именно Сопатр (которому помогал молодой иерофант Претекстат, принадлежавшей к знатному римскому роду) руководил в 328 г. ритуалами инаугурации и определения границ Константинополя[307].
Публичный разрыв с неоплатонизмом произошел в 331 г. Расположение императора к Сопатру вызвало зависть придворных. Поэтому, когда задержался флот, доставлявший в Константинополь хлеб из Египта, они решили воспользоваться этим обстоятельством. В то время как собравшаяся на ипподроме голодная толпа не желала славословить императора, Константину донесли, что философ, которого он так неосторожно приблизил к себе, сковал ветры посредством магических практик и препятствует флоту добраться до порта. Сопатр был арестован и обезглавлен. Вслед за этим последовали гонения на неоплатоников. Философские книги, особенно книги Порфирия против христиан, были сожжены.
Согласно Иерониму, в том же 331 г. Константин издал указ, требовавший разрушения языческих храмов. В некоторых источниках есть указания на то, что после этого храмы и идолы были разрушены, имущество храмов конфисковано, а их доходы переданы церквям[308]. Однако подобные утверждения представляются чрезмерным преувеличением.
Речь, вероятно, может идти о переписи имущества храмов, сопровождавшейся изъятием полезных и драгоценных металлов и предметов искусства[309]. Происходившее не было чем-то совершенно неслыханным: Сулла, Калигула, Нерон, Максимин Фракиец, Максенций прибегали в случае необходимости к изъятию храмовых сокровищ. Новой была полная ненависти обстановка, в которой совершались подобные действия: статуи богов лишались своего облачения и выставлялись на публичное осмеяние. Внутри идолов, как утверждает Евсевий, «находились то кости мертвых тел и сухие, худо прикрытые лукавством обманщиков черепа, то грязные, наполненные отвратительной нечистотой рубища, то кучи сена и соломы»[310]. Однако действительным поводом для предпринятой меры должна была стать нехватка драгоценных металлов для монетных дворов. Неслучайно анонимный автор трактата «О военных делах» отмечает, что обилие золотой монеты[311], ходившей во времена Константина, стало следствием произведенных конфискаций[312]. Приток драгоценных металлов способствовал тому, что большинство монетных дворов, закрытых в 326 г., были снова открыты в 333 г.
Перепись имущества храмов была использована также для того, чтобы закрыть храмы, где проводились безнравственные и аморальные ритуалы. Одним из таких святилищ был храм Афродиты (Астарты), находившийся в Афаке, в Финикии, о котором упоминает Евсевий: «Там существовало училище злодейства для всех распутных, с великой охотой растлевавших свое тело, там некоторые женоподобные люди, мужчины — не мужчины, отрекшись от почетного своего пола, умилостивляли демона женской страстью, а женщины в том храме, как в незаконном и отступническом месте, имели противоестественные сношения, тайно соединялись браком и совершали дела невыразимо постыдные и отвратительные»[313]. Были закрыты также те храмы, известность которых могла бы повредить христианам, как, например, храм Асклепия в Эгине Киликийской[314].
Хотя ни один официальный документ не говорит о том, что Константин лишил языческие храмы их доходов, однако представляется весьма вероятным, что в его правление владения храмов были присоединены к государственным.
Евсевий утверждает, что Константином были запрещены все виды жертвоприношений[315]. «[...] Своими законами и указами, — пишет Евсевий, — он непрестанно запрещал приносить жертвы идолам, вопрошать гадателей, воздвигать статуи, совершать таинственные посвящения и осквернять города убийствами гладиаторов»[316]. Однако это опять же является преувеличением. Константин запретил лишь определенные типы жертвоприношений, прежде всего ночные и имевшие магический характер[317]. Возможно, Константин запретил совершать кровавые жертвоприношения наместникам провинций и лицам, состоявшим на государственной службе[318].
Несмотря на все эти меры, направленные против язычества, кажущиеся чрезмерно суровыми, важно отметить, что, преумножая льготы христианам, Константин не изменил основы официального религиозного статуса Империи и сохранил за собой титул великого понтифика[319], который давал ему право (как он сам полагал) очистить язычество.
Константин не испытывал неприязни к языческому наследию и определенно хотел, чтобы его новая религия была более открытой. Хотя он, не владея греческим языком[320], всегда
