Путь Константина - Андрей Валерьевич Банников

с Лицинием. Согласно наиболее известной версии, Фауста — жена Константина — влюбилась в пасынка, однако была решительно отвергнута им. Тогда она обвинила молодого человека в том, что он посягал на ее честь[335]. Возможно, что подоплекой всей этой истории было желание Фаусты устранить Криспа, в лице которого она видела соперника собственным сыновьям. Как бы то ни было, император, озабоченный моральным состоянием римского общества, пришел в ужас, узнав, что преступник находится в его собственной семье. В ярости Константин умертвил сына (вероятно, отравив его) в Поле[336], еще до прибытия в Рим. «В том же году Крисп, сын царя, умер, как христианин, и начали строить Византию»[337], — сдержанно повествует об этих событиях Феофан...

Поступок императора вызвал почти единодушное осуждение современников. Однако преступление Фаусты не сошло ей с рук. В 328 г.[338] ее уличили в прелюбодеянии с неким Курсором. Константин жестоко расправился с женой, приказав приготовить ванну со слишком горячей водой и держал в ней Фаусту до тех пор, пока она не умерла[339]; по другой версии, император столкнул ее в горячую воду в бане[340]. Существуют также свидетельства, что Константин пошел на убийство жены под влиянием упреков своей матери, тосковавшей по внуку. Не исключено, что сама история с прелюбодеянием Фаусты была придумана Еленой, желавшей отомстить невестке.

Эти события произвели на всех настолько сильное впечатление, что послужили основой для языческой версии, объяснявшей мотивы обращения Константина в христианскую веру. «Так как Константин сознавал свою вину, а также свое богохульство, — повествует Зосим, — он обратился к жрецам за прощением, но те сказали, что не знают такого вида очищения, который мог бы освободить от таких безбожных преступлений. Некий египтянин, который пришел из Испании в Рим и был близок к придворным дамам, встретился с Константином и уверил его при встрече, что лишь христианская религия способна освободить его от грехов, так как она обещает каждому падшему человеку, обратившемуся к ней, немедленное отпущение грехов. Константин охотно поверил тому, что ему сообщили, и, отказавшись от своей наследственной религии, принял ту, которую ему предложил египтянин. Набожность его постепенно иссякла, начавшись с сомнений в прорицаниях. Так как до сих пор многие из предсказаний, касавшихся его успехов, сбывались, он боялся, что люди, интересующиеся будущим, могут узнать пророчества о его неудачах. Поэтому он запретил предсказания, касавшиеся лично его»[341].

Эта версия обращения Константина не может считаться поздним антихристианским вымыслом. Она известна также и Созомену, согласно которому, Константин, желая получить очищение, начал обсуждать этот вопрос с Сопатром, возглавлявшим в то время школу неоплатоников, после чего был обращен епископом, имя которого не называется[342]. Несомненно, что тот же самый сюжет обыгрывает Юлиан, насмехаясь над Константином: «Константин же не мог найти среди богов архетипа своего образа жизни, но, когда встретился взглядом с Трю-фой[343], будучи неподалеку от нее, то побежал к ней. Она подхватила его нежно, обвила руками и затем, нарядив в пестрый пеплос и иными способами украсив, отвела его к Азотии[344], чтобы там он нашел Иисуса, который тоже обитал с ней, провозглашая всем приходящим: «Растлители и убийцы, преступники и мерзавцы, приходите смело ко мне! Ибо я совершу посредством этой воды омовение, и вы станете чисты. Если же кто окажется повинен в том же грехе второй раз, пусть стукнет себя в грудь и ударит по голове, я вновь сделаю его чистым!» С великой радостью встретил он Константина, уведшего из собрания богов и детей с собой. Мстящие демоны, тем не менее, мучили и его, и его детей за их безбожие и воздавали наказание за кровь родственников, пока Зевс не дал им отдых ради Клавдия и Констанция [Хлора]»[345].

Что касается «египтянина» из Испании, якобы увлекшего императора на путь христианской веры, то, как предполагается, им мог быть Хосий (Осий), епископ Кордовы, с которым Константин был знаком еще до 312 г.[346] Само слово «египтянин», использованное в рассказе Зосимом, вероятно, не имеет этнического значения. В IV столетии уже сложилась устойчивая традиция приписывать египтянам различные отрицательные качества и обвинять их во всевозможных неблаговидных поступках[347]. Поэтому в данном случае «египтянин» — слово, имеющее исключительно пейоративную окраску, синонимичное таким словам, как мошенник и шарлатан.

Впрочем, сама история, связывающая обращение Константина с совершенными им убийствами, безусловно вымышленная. Константин, как отмечалось, стал открыто исповедовать христианство еще до 326 г. (то есть до трагедии, произошедшей в его семье). Либаний, к примеру, утверждает, что император признал для себя полезным «чтить иного какого-то бога» после победы над Лицинием[348].

Предполагается, что весь рассказ об обращении сформировался в самом Риме как реакция против агиографической версии жизни Константина, которая распространялась тогда вместе с мотивом видения у Мульвиева моста Лактанцием и Евсевием Кесарийским[349]. Впрочем, ничто не мешает предположить, что произошедшее несчастье позволило духовенству сильнее давить на императора.

Константин вступил в Рим 18 июля 326 г. Спустя несколько дней он справил 20-летний юбилей своего пребывания у власти.

В соответствии с существовавшей традицией, император должен был во главе армии подняться на Капитолий, чтобы совершить священные обряды и принести положенные жертвы Юпитеру Величайшему. Константин первоначально не желал нарушать этот обычай (чтобы не раздражать солдат), однако вышеупомянутый «египтянин» будто бы наслал на него видение, которое испугало его и заставило отказаться от восхождения[350]. Этот жест навлек на императора столь сильную неприязнь населения города, что люди стали открыто поносить его. Когда же Константин спросил своих братьев, что ему предпринять, один из них предложил подавить выступления силой и сам вызвался возглавить войско[351].

Именно это враждебное отношение римского народа заставило Константина, как утверждает Зосим, принять решение основать новый город, в который он мог бы перенести свою резиденцию[352].

Последним трагическим событием, произошедшим во время пребывания императора в Риме, стало умерщвление Лициниана — сына Лициния и племянника самого Константина, юноши «удивительных дарований»[353]. Совершенно неясно, почему император пошел на такой шаг именно сейчас? Он мог избавиться от Лициниана (под каким-нибудь надуманным предлогом) тогда же, когда приказал умертвить его отца. Тот факт, что Крисп и Лициниан были устранены в одно и то же время, позволяет предположить, что они оказались как-то связаны друг с другом. Возможно, любовная интрига, затеянная Фаустой, была придумана позднее, чтобы дать какое-то логическое объяснение смерти старшего сына Константина, а дело имело исключительно политический характер: император заподозрил молодых людей