Разведена! После 40 жизнь только начинается - Анна Грин
Оперироваться решил за рубежом, поэтому сначала прилетел в столицу утрясти все дела с Арсом и уже оттуда на операцию. Оформил себе, как и в прошлый раз, командировку, чтобы не было ни у кого никаких вопросов.
А по прилёту мне звонила мама.
— Ты как? Всё хорошо, родной мой?
— Всё сносно, мам.
Настолько, что иногда кажется, будто бы я не живу, а функцию выполняю.
— Зачем ты так с ней?
— Я не знаю. Я опьянел от того, что у меня было. Вот сейчас я трезвый, свежий и у разбитого корыта.
— Знаешь, малыш, — тихий голос мамы, которая, наверное, за мой развод переживала больше, чем за свой. — Женщину убивает не предательство и не измена. — Она шмыгнула носом. — Женщину убивает то, что она учится заново дышать. В то время как тот другой, с которым ты растила детей, с которым ты прожила много лет в браке, которого знаешь как облупленного и замечаешь все его изменения, чёрточки на теле, продолжает жить, как будто бы ничего не произошло. Вот это убивает, Рубен.
— Я не живу, как будто бы ничего не произошло. — Выдохнул я и сам испугался своего голоса — низкого, скрипучего. — Я представляю, как в ночи её кто-то целует жарко и жадно, а поутру гладит ее шёлковые волосы. Я от этого схожу с ума. Ещё я знаю, что появится тот, кому она будет варить борщ или лепить свои фирменные пельмени из трёх видов мяса. И от этого тоже дерьмово. Я не живу, мам, так, как будто бы ничего не произошло. Я доживаю.
— Малыш, — тихо задрожал голос матери.
И я постарался свернуть быстрее эту тему.
— Я всё понимаю, мам. Но я не отец. Я оступился, ошибся. Ошибка моя длилась чёртову дюжину времени. Ошибка имела такие последствия, что их ни одна нормальная женщина никогда не примет и не простит. Но я не живу, как раньше. Я действительно пытаюсь, стараюсь, но у меня не выходит. Без неё небо не то, мысли не те. Вот вроде бы всё та же жизнь и ничего-то в ней не изменилось, кроме её исчезнувшего силуэта в зеркале рано поутру.
— Малыш, пожалуйста, береги себя.
— Я берегу, мам, берегу. Ты что. — Рассмеялся я, стараясь сгладить всю ситуацию.
С отцом не общались. Казалось, будто бы выбор был сделан. Он жил свою идеальную жизнь, где все его слушаются. В этой жизни у него не было сына. Ну, не было и не было, и плевать вообще.
— Всё хорошо, мам. Всё действительно правильно. Я уже сообразил, что так оно и будет.
— Ох, Рубен, мальчик мой.
— Слушай, — я тяжело вздохнул и потёр переносицу, — не надо из-за меня рушить отношения с Сашкой. Она такая же тебе дочь, как я сын.
— Я ничего и не собираюсь рушить.
— И это хорошо, мам. — Мягко произнёс я и шепнул: — Я тебя сильно люблю. Не скучай, пожалуйста.
Когда приехал в клинику, я тоже не нервничал. Было состояние того, что вот-вот сейчас сделаю шаг и всё действительно образумится — здоровый, сильный вернусь домой и буду рассуждать, ходить о том, что «Корнике» не нужна никакая реорганизация. Буду рассуждать о том, что Ксюшка у меня отличный специалист. А Васька хоть и вредничает, но всё равно заглядывает в мой гараж.
— Вы готовы, Рубен Савельевич? — Мягко спросил врач.
Я улыбнувшись, кивнул.
— Готов. Сильно готов.
Была тонна обследований и каких-то ненужных манипуляций. И в утро, когда мне делали операцию, анестезиолог склонился надо мной, я улыбнулся.
Я улыбнулся, не видя ничего, кроме лица Саши: слегка недовольного и с морщинкой, залёгшей между бровей. Я улыбнулся, потому что хотел видеть её лицо даже в самом финале.
— Сейчас мы будем вводить наркоз.
Я прикрыл глаза, понимая, что да, сейчас всё будет.
Наркоз уносил меня на волнах качающего моря. Так было глупо. Вокруг всё белое, и даже дуновения ветерка не было. А я всё высматривал её силуэт. Мне казалось, что всё точно пройдёт хорошо. Да только почему-то в какой-то момент в слух врезалась звонкая, звенящая мелодия. Когда сердечный пульс рваный и прерывистый короткий всегда, а здесь была мелодия длинная.
И я вдруг понял, что ничего не пройдёт хорошо. Я вдруг понял, что всё вокруг меня белое — это уже дорога к другому краю.
Я отчаянно дёрнулся, пытаясь вернуться, чтобы только этот писк в ушах прекратил звенеть.
— Саш! Саш, я к тебе бегу. Саш, я хочу с тобой быть!
Я бежал безумно долго. Настолько, что выбивался из сил, хватался за всё, что можно было, только чтобы удержаться. Но только писк в ушах продолжал стоять.
Говорят, когда человек умирает, его мозг живёт ещё семь минут для того, чтобы проиграть самые значимые события в своей жизни.
Мой мозг жил семь минут и видел я только её: в свадебном платье; после родов; на детской площадке, на дурацкой турбазе; на вечере встречи выпускников; в постели со мной; с пистолетом в руке.
Я видел только её.
Её одну.
Так дерьмово, что у меня было всего лишь семь минут для того, чтобы успеть посмотреть на неё в последний раз.
Писк оборвался…
Глава 93
Саша.
Апрель.
— И слушай, мам, — Ксюшка помогла мне донести пакеты из магазина, но при этом несла их настолько по-свински, гремя и грохоча моими фарфоровыми вазами, что у меня всё сердце содрогалось. А грохотала она и была настолько невнимательна из-за того, что она спешила поделиться, что они там с Васей придумали. — И вот тогда мы решили, что... Знаешь, что папе подарим? Личное обслуживание в его теннисном клубе. Круто же, согласись?
Я улыбнулась.
— Круто.
Дети готовились к будущему дню рождения отца. Подарок начали выбирать заранее. Вася топил за то, что надо взять ему какую-нибудь офигенную примочку для его тачек. Ксюша за то, чтобы подарок был от сердца. Я тихо предложила, что стоит подарить то, чем он часто пользуется.
Рубен играл в теннис. Шатко-валко. Иногда забивал на полгода, но всё равно играл, говоря о том, что когда выходит на корт, вроде как помоложе становится.
— Согласись, это круто. А ещё мы заказали ему именные ракетки. Прям всё, как он любит. Чтобы ручка, баланс — всё было в этом духе.
Ксюша размахивала руками и я с содроганием сердца представляла, во что она превратила весь мой фарфор в пакете.
— Да, это будет супер. — Медленно произнесла я и поняла, что в принципе
