Любящая королева - Саффрон Брукс
Когда я заключаю ее в объятия, то, как сильно она вцепляется в меня и как морщится от боли, говорит: что-то не так. Чувствую укол вины и беспомощности.
— Бабочка, что случилось? — спрашиваю я, пытаясь сохранить голос ровным, несмотря на нарастающий страх.
Она слегка отстраняется, ее лицо искажено от боли.
— Плечо, — выдыхает она, голос дрожит. — Оно… Оно вывихнуто. Так больно.
Сердце падает в пятки. Осторожно осматриваю плечо, стараясь быть предельно аккуратным. Ее лицо бледное, глаза затуманены болью.
— Нам нужно доставить ее в больницу, — настойчиво говорит парамедик, подходя к нам.
Серьезность в ее голосе немного успокаивает — я знаю, она позаботится об Инес. Киваю, стараясь сохранять самообладание, несмотря на бурю внутри.
Парамедики работают быстро, двигаясь с профессиональной эффективностью. Они фиксируют плечо и готовят ее к транспортировке. Я остаюсь рядом, держа ее за руку и шепча слова утешения.
— Я здесь, papillon, — бормочу я, мой голос ровный, несмотря на тугой узел страха в груди. — Все будет хорошо. — Ее хватка на моей руке слабая, но решительная.
Когда они осторожно укладывают ее на носилки и в машину скорой помощи, я следую за ними по пятам, мысли мечутся от беспокойства, но сосредоточены на одном: обеспечить ей самый лучший уход. Инес теперь в безопасности, это самое главное. И что бы ни случилось, я буду рядом с ней, на каждом шагу этого пути.
40. Инес
Тихая гавань
Четыре месяца спустя…
Солнце начала июня пробивается сквозь окна кабинета доктора Гамильтон, заливая комнату мягким золотистым светом. Здесь царит покой, но эта безмятежность кажется бесконечно далекой от того смятения, которое временами все еще охватывает меня. Я сижу в привычном кресле и кончиками пальцев провожу по строчкам на подлокотнике, пытаясь обрести опору, прежде чем заговорить.
— Порой трудно поверить, что меня правда похитили, — начинаю я тихо, словно боясь, что, произнеся это вслух, снова сделаю все случившееся реальностью. — Бывают моменты, когда кажется, что это был дурной сон, что со мной такого просто не могло произойти.
Доктор Гамильтон кивает, ее взгляд спокойный и участливый.
— Это нормально, Инес. Травма способна сделать реальность призрачной, словно все происходило не с тобой, а с кем-то другим.
Я сглатываю, пытаясь подобрать слова, чтобы описать странную двойственность своего состояния.
— Днем я почти могу убедить себя, что этого не было. Я живу как обычно, смеюсь вместе с Кингсли, провожу время с семьей, и какое-то время мне удается забыться. Но потом… потом я просыпаюсь посреди ночи с криком, в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и мне снова напоминает, что все это было по-настоящему.
Мой голос дрожит, и я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться.
— Эти кошмары… они тянут меня назад, заставляют заново проживать каждую ужасающую секунду. Я вижу его лицо, чувствую этот страх, эту беспомощность. Как будто я снова заперта там.
Хотя доктора Сальваторе давно нет, его застрелил один из агентов, спасших меня в ту ночь, я все еще тревожусь, выходя из дома, думая, что он где-то рядом, следит за мной, преследует, хотя я не покидала дом одна уже четыре месяца, до сегодняшнего дня.
Выражение лица доктора Гамильтон смягчается, она слегка подается вперед, предлагая безмолвную поддержку.
— Кошмары — это способ твоего разума переработать травму, даже если это больно. Но важно помнить: это всего лишь кошмары. Они не могут причинить тебе вреда.
Я киваю, понимая логику, но борясь с эмоциональной реальностью.
— Я знаю. Но сложно убедить себя в этом, когда просыпаешься в холодном поту, пульс стучит в ушах, а страх ощущается так реально.
— Что ты делаешь, когда это случается? — мягко спрашивает она.
— Кингсли… он всегда рядом, — я улыбаюсь, несмотря на тяжелую тему. — Он обнимает меня, пока я не успокоюсь, шепчет, что я в безопасности, что он со мной. Он хочет как лучше, и я так благодарна ему, но…
— Но? — подталкивает доктор Гамильтон.
Я прикусываю губу, пытаясь сформулировать противоречивые чувства, с которыми борюсь.
— Но иногда кажется, что этого слишком много. После всего случившегося он стал таким опекающим, почти удушающим. Я знаю, это потому, что он любит меня и хочет защитить, но порой мне казалось, что я не могу дышать, будто я теряю себя.
Доктор Гамильтон понимающе кивает.
— Это объяснимо. Близкие часто становятся излишне опекающими после травмирующих событий. Но ты тоже прошла через то, что изменило тебя, и тебе нужно было пространство, чтобы понять, кто ты сейчас.
— Да, — соглашаюсь я, чувствуя облегчение от того, что смогла это озвучить. — Именно так. Я так сильно его люблю, но не хотела чувствовать это постоянное давление.
— И как ты с ним это обсудила? — спрашивает она, глядя на меня с добротой, но проницательно.
— Было нелегко, — признаюсь я, откидываясь на спинку кресла. Воспоминание о том разговоре до сих пор ярко стоит перед глазами. — Он не привык, когда ему указывают, что делать, особенно когда речь идет о моей безопасности. Но я сказала ему, что он должен немного отпустить поводья и что мне нужно время, чтобы исцелиться на своих условиях. Ему это не понравилось, но он понял. Он отступил ровно настолько, чтобы я снова смогла дышать.
— Должно быть, это потребовало большого мужества, — говорит доктор Гамильтон, ее тон полон восхищения. — И, похоже, он отреагировал так, что проявил уважение к твоим потребностям.
Я киваю, чувствуя тепло гордости.
— Да. Это было не идеально, у нас бывали моменты, но мы нашли баланс.
Он все еще рядом, все еще моя опора, но он дал мне пространство для исцеления. И благодаря этому мы стали сильнее вместе.
Доктор Гамильтон улыбается, и я вижу одобрение в ее глазах.
— Это большой шаг, Инес. Исцеление не бывает линейным, и то, что вы нашли этот баланс в отношениях, — лучшее доказательство твоей силы и любви Кингсли к тебе.
Я улыбаюсь в ответ, тяжесть на груди становится чуть меньше.
— Это было трудно. Я уже не та девушка, что была до всего этого, но я учусь принимать себя нынешнюю. Учусь любить себя такой, со всеми моими шрамами.
До всего случившегося моей единственной проблемой был диабет, но
