Важнее слов - Миа Шеридан

Я вспомнил, как она взяла в руки ноты и как она вела по ним пальцем, уча меня языку, который мне было суждено освоить, языку, который буквально был в моей крови, в моих костях, в моей душе, словно это был мой родной язык, который я выучил где-то далеко-далеко, язык, который я больше не помнил, но который все равно каким-то образом оставался со мной.

Мне казалось, что все хорошее и прекрасное, что есть в мире, сошлось воедино, и тебе удалось выразить это в песне.

Я не был ничтожеством. Не был. Джесси попыталась дать мне это понять. И все же у меня не вышло довериться, не получилось дать полюбить себя даже такому доброму человеку, как Джесси, ведь мой отец не любил меня.

Я долго еще сидел в этом заброшенном доме, мои слезы высохли, кровь на руках запеклась. Я смотрел на пробитую стену, и пульс мой успокоился – тук, тук, тук.

О боже, каким же я был дураком. Я не увидел. Я не понял.

Я схватился за голову, и перед моим внутренним взором проплывало множество видений, не одна только Джесси. Не только то, как она во второй раз пришла спасти меня там, на крыше в Париже, и не тот, третий раз в замке в долине Луары. Я вспомнил про Ника и про то, как он появился в моей жизни, когда мне больше всего был нужен друг, вспомнил, как я защищал его и как он постоянно поддерживал меня и ни разу не подвел. Даже Миртл. Даже эта чокнутая Миртл. Я всхлипнул, схватив себя за волосы.

Может быть, меня все же все это время любили… что-то… или кто-то. Та заботливая рука, всегда готовая указать мне путь. Вот только я не слушал. Своей кожей, всей своей душой я ощутил, что со мной происходило что-то невообразимое. Чувство укрепилось во мне. От него мне становилось тепло и радостно, как от света. Это чувство было похоже на любовь.

«То, что ты сделал, – просто позорно», – сказала мне Джесси. Я закинул голову вверх и рассмеялся не для того, чтобы помучить себя, а осознавая, сколько правды было в ее словах, понимая, что она была права. Конечно же, она была права. Но я понял кое-что еще более важное: я не хотел больше позорить себя и других, и мне нужно было найти силы на это.

Всю свою жизнь я только и делал, что отворачивался от чудес. Всю жизнь я не верил в судьбу, презирал ее. Всю свою жизнь я отсылал от себя лодки, которые хотели меня спасти. Одну за другой.

Но судьба правда не теряла веры в меня. Судьба снова и снова сводила меня с Джесси, и боже, как мне хотелось быть достойным такого благоволения ко мне.

Рядом со мной раздался скребущий звук, и я поднялся на ноги. Последнее, что мне было сейчас нужно, – это столкнуться с каким-нибудь енотом с бешенством, который устроил себе в этом доме гнездо. Но когда я выглянул из-за угла в небольшой коридор, то увидел только средних размеров собаку с коричневой и белой шерстью. Она то ли скалилась на меня, то ли просто тяжело дышала. Я отошел назад, а собака пошла ко мне, вышла в кухню и принялась скулить, приблизившись ко мне.

– Оу, – сказал я, вытягивая руку.

Собака села, опустив глаза. Я призадумался. Для бродячей собаки у нее была слишком хорошая выучка. Из-под ее грязной шерсти проглядывали ребра, так что становилось понятно, что она очень голодна и что дома у нее нет.

Я переступил с ноги на ногу.

– Наверное, стоит отвезти тебя в приют, – сказал я тихо.

Собака, кажется, знала слово приют, потому что она тут же упала на живот и закрыла глаза лапами. Я засмеялся, удивленный тем, какой смышленой была эта дворняга.

– Что, уже довелось там побывать, а? – я вздохнул. – Ну, я не могу взять тебя с собой. Я живу в Лос-Анджелесе, в апартаментах, там нет двора, и с животными туда нельзя.

Собака продолжала смотреть на меня так, будто ей чего-то было от меня нужно. Ты можешь переехать. Я испуганно выдохнул, прислонившись спиной к стене.

– Куда же это я перееду? Во Францию?

Собака навострила уши и подняла голову, негромко завыв. Ну, конечно. Я не мог даже до конца понять, откуда у меня в голове возникла такая мысль, разве что… она уже несколько недель крутилась у меня в голове. Возможно, я просто был слишком напуган, чтобы продумать ее до конца и оценить те риски, которые ждут меня, если я решусь на такой прыжок.

Я крепко сжал губы, все еще глядя на собаку.

– Если мы переедем во Францию, я назову тебя Пьер. Это очень глупое имя, но тебе придется с этим смириться.

Собака вскочила на лапы и негромко залаяла. Я засмеялся.

– Кажется, ты согласен.

Я снова вздохнул. Мне еще предстоит подумать о переезде, серьезно о нем подумать, но пока что, похоже, у меня появилась собака.

– Пойдем, Пьер. Добудем для тебя гамбургер.

Собака счастливо заскулила и начала активно дышать, она подошла ко мне ближе и радостно посмотрела на меня.

– Понимаю. Я тоже не ожидал, что тебя встречу. Я думаю, так в жизни и происходит.

Пьер пошел за мной, держась позади. Я открыл задвижку на входной двери и, перед тем как выйти на улицу, оглянулся на кухню и представил маленького запуганного мальчика, который сидит за столом, мальчика, который стыдится себя и своих неудач.

– Ты ошибался насчет меня, – прошептал я и открыл дверь.

Когда мы уходили, Пьер бежал впереди меня.

* * *

– Ну что, как вы думаете, месье Хейс? Вам нравится?

Я обернулся, еще раз осматривая современную кухню, посреди которой стоял. Она вся состояла из нержавеющей стали и острых углов.

– Мило, мило. Но как бы так сказать… есть ли у вас что-то более… историческое?

Риелтор вздернул бровь.

– Историческое? Месье, история коммуны Живерни очень богата на события, но, когда речь идет о недвижимости, «история» переводится как… потребуется ремонт.

– Мне это подходит, – усмехнулся я. – В разумных пределах.

Риелтор, месье Воклэн, достал из кармана телефон, промотал несколько экранов, пока не остановился на одном из них. Он взглянул на меня.

– У меня есть кое-что, что может вас заинтересовать. Если вы любите… историю, – улыбнулся он.

– Да, люблю.

Или, вернее, кто-то важный для меня любит ее.

– Хорошо. Тогда поезжайте за мной, и я покажу вам, что имею в виду.