Брак по расчету. Наследник для Айсберга - Лена Харт
Ярослав забывает, как дышать. Его рот беззвучно открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на берег.
Небрежно пожимаю плечами.
— Расслабься, под мостом жить не придется.
Он с грохотом отшвыривает стул, его лицо искажено гримасой бессильной ярости.
— Вы не можете так со мной поступить! Я тоже бенефициар!
Моя ухмылка становится шире.
— Всегда есть альтернатива: бесплатная камера с решеткой на окне. Государство о тебе позаботится, — наслаждаюсь тем, как он ежится под моим взглядом.
У Ярослава чуть ли не пена изо рта идет. Он вскакивает, стул с треском падает. Мои мышцы напрягаются в предвкушении — одно движение в сторону Лины, и я с наслаждением превращу его лицо в кровавое месиво.
Но Ирина — хладнокровная стерва — хватает его за руку с ледяным:
— Мы уходим.
Она не дура.
Понимает, что у них нет ни единого шанса, и что ей оказали милость, которой она и близко не заслуживает.
Медленно поднимаюсь, застегивая пиджак.
— И прежде чем вы уйдете… последнее предупреждение.
Они оборачиваются, в их глазах — ненависть, смешанная с животным страхом.
— Лина передает свою долю в компании Яне. С этого дня вы больше не часть ее жизни, — мои слова падают, как лезвие гильотины. — Услышите сплетню о нас — промолчите. Захотите попросить денег — передумаете. Решите поиграть в любящую семью, когда у нас появятся дети, — забудете об этой идее.
Делаю шаг вперед, моя тень накрывает их.
— Если вы посмеете потревожить ее снова…
Пауза.
— … я сотру вас в порошок. И после этого буду спать как младенец.
Лина стоит рядом со мной — там, где ей и место, — и переплетает свои пальцы с моими. Последний презрительный взгляд, и Ярослав с Ириной наконец убираются из переговорной.
Как только за ними закрывается дверь, Лина издает долгий, дрожащий выдох и обмякает в моих руках. Крепко обнимаю ее, чувствуя, как ее тело бьет мелкая дрожь.
— Ты была невероятна, Корасон, — шепчу, целуя ее в висок.
— У меня коленки всю встречу дрожали, — признается она, утыкаясь лицом мне в грудь.
— Никто бы и не заметил. Блин, как же я рад, что мне никогда не придется биться против тебя в суде, Утка.
Она смеется, и от этого чистого, свободного звука мое сердце заходится в бешеном галопе, а кровь моментально приливает к паху. Мои пальцы скользят вдоль ее позвоночника, останавливаясь на изгибе бедра.
Лина вздрагивает.
— Ты когда-нибудь занимался сексом в этой переговорной? — внезапно спрашивает она, и в ее голосе звучат хриплые, дразнящие нотки.
Вопрос застает меня врасплох.
Пульсация в паху становится почти невыносимой.
За семь лет, что я владею этим зданием, мне и в голову не приходило трахнуть кого-то в этой переговорной.
Но сейчас.
Сейчас это единственное, о чем я могу думать.
— Пока нет, — мой голос хрипнет, а пальцы сами собой сжимают ее бедро. — Есть идеи?
Лина отступает на шаг, закусывая свою до неприличия соблазнительную нижнюю губу. В ее глазах — опасный блеск, а на губах — хищная улыбка.
— Возможно… — ее голос похож на сладкий яд. Она отходит назад, пока не упирается в кресло во главе стола.
Скользящим движением она отодвигает его и садится. В ее позе — чистая, незамутненная власть.
— На колени, — приказывает она, ее голос низкий и обволакивающий.
Вскидываю бровь, делая вид, что не расслышал.
— Что, прости?
Лина смеется — звонко, дерзко, а ее пальцы лениво скользят по внутренней стороне бедра.
— Ты все прекрасно слышал, Айс. На. Колени. И подползи ко мне.
Качаю головой, но уже чувствую, как стояк болезненно упирается в джинсы.
— О нет, Корасон. Так дела не делаются.
Она встает.
Медленно.
Соблазнительно.
Каждый ее жест выверен, как ход в шахматной партии.
Ее пальцы расстегивают пуговицу на брюках, молниеносный рывок — и ткань скользит вниз, обнажая упругие бедра и тонкую полоску кружевных трусиков.
Лина снимает все, оставаясь передо мной абсолютно голой, и небрежно отпинывает одежду в сторону.
Когда она снова садится в кресло, ее ноги разведены так широко, что я вижу все — каждую блестящую капельку, каждый трепещущий розовый лепесток.
— Я сказала… на колени, — повторяет она, и ее голос теперь — как удар хлыста.
Медленно выдыхаю, мой взгляд прикован к точке между ее бедер — к моему личному раю.
Провожу языком по зубам, пытаясь усмирить пульсирующую плоть. Тело уже отказывается слушаться, застилая разум похотью.
И только этим можно объяснить, почему я опускаюсь на колени посреди собственной переговорной и ползу к ней, как одержимый.
Ее губы растягиваются в довольной ухмылке. Аромат ее возбуждения сводит с ума, заставляя слюну наполнять рот.
— Хороший мальчик, — мурлычет она, когда мои руки ложатся на ее бедра.
Утыкаюсь лицом во внутреннюю сторону ее бедра, вдыхая ее запах, как наркоман, получивший дозу.
— Не испытывай мое терпение, Корасон, — рычу, слегка прикусывая нежную кожу.
Лина вздрагивает.
Ее пальцы впиваются в мои волосы, заставляя поднять голову.
— Ты так потрясающе смотришься на коленях передо мной, Айсберг, — ее голос как шелк по голой коже.
Приоткрываю рот, чувствуя, как учащается ее дыхание.
— Я бы каждый день так стоял, если бы ты захотела, — мои слова звучат как клятва. — Особенно, если в конце меня ждет награда.
Приковываю ее к месту, сжимая бедра, и чувствую, как ее мышцы дрожат от напряжения. Ее вкус взрывается у меня на языке — сладко-соленый, пьянящий, идеальный.
— Кир… — ее стон рвет тишину. Голос срывается, когда я провожу языком по всей длине ее влажной щели, медленно, растягивая удовольствие.
Ее пальцы впиваются в мои волосы, но я не отдаю ей контроль — только сильнее прижимаю ее к креслу, чувствуя, как кожа под ней становится мокрой.
— Кир, пожалуйста, — хнычет она.
— Чья это киска, Корасон? — мой вопрос звучит грубо, почти по-звериному, пока я кусаю ее внутреннее бедро, заставляя ее вздрогнуть. — Скажи мне, чья она?
— Твоя… — ее голос дрожит, срывается на всхлип, когда я резко втягиваю ее клитор в рот, посасывая его, пока она не выгибается дугой с громким стоном. — Всегда твоя!
Поднимаю глаза, заставляя ее смотреть на меня — зрачки расширены, губы приоткрыты, щеки пылают.
— Ты такая красивая, когда умоляешь, — намеренно замедляюсь, проводя лишь кончиком языка по ее набухшему бугорку. Дразню, но не даю разрядки.
— Пожалуйста! — она впивается ногтями мне в плечи, ее тело натянуто, как струна.
Ухмыляюсь, наслаждаясь ее отчаянием, ее трепетом, тем, как все ее существо зависит от моего следующего движения.
И только когда по ее щекам катятся слезы, а ноги дрожат
