Брак по расчету. Наследник для Айсберга - Лена Харт
— Какое у тебя однобокое мышление! — фыркаю, но смех все равно вырывается наружу.
Кирилл приподнимает край моей футболки, и его губы опускаются на мой живот, вызывая россыпь мурашек.
— Ты сама мне это доказываешь, Князева. Например, когда встречаешь после работы в одной моей футболке… — его зубы цепляют край кружевных трусиков, и я непроизвольно выгибаюсь ему навстречу. — … и в этих крайне сексуальных маленьких кружевах.
— Ну да, потому что я такая простая, да? — дразню его, хотя дыхание уже сбивается.
Он рычит — низкий, животный звук, который заставляет мою кожу покрыться мурашками. Но вместо того чтобы продолжить, он внезапно откатывается и садится, прислонившись к изголовью. Я уже готова надуть губы, но он ловко подтягивает меня к себе и хлопает по бедрам — немой приказ устроиться сверху.
Повинуюсь без раздумий.
Блин, он прав.
Я действительно простая — но только для него.
Его пальцы нежно убирают прядь волос с моего лица, а ладони окутывают с такой бережностью, будто я хрустальная ваза.
— Ты не простая, Алина Князева, — его голос звучит твердо, почти сердито. — Ты сложная, глубокая, бесконечная. Ты — мой личный сорт хаоса. Ты острая как лезвие, и я знаю, что никогда не выиграю наш спор — стоит тебе раздеться, и я капитулирую.
Его губы касаются моего лба, и я чувствую, как тает мое сердце.
— Но ты делаешь мою жизнь простой, Огонек, — его большой палец нежно проводит по моей нижней губе. — С тобой так просто возвращаться домой. Ты любую мою проблему превращаешь в пыль. И я не боюсь стать отцом, потому что ты… — его голос дрожит, — ты будешь лучшей мамой на свете.
Слезы снова подступают к глазам, но я упрямо моргаю.
— Если ты хочешь детей, — он целует мои веки, — они у нас будут. Любым способом.
Больше не могу сдерживаться.
— Я люблю тебя, — шепот срывается с губ, обжигая.
Кир притягивает меня ближе, и в его объятиях я чувствую — это навсегда.
— Я люблю тебя сильнее, Огонек.
Его руки сжимаются на моей талии, прижимая так близко, что я чувствую каждый мускул его тела.
— Я даже не заметил, что у тебя задержка, — его голос звучит приглушенно, словно он говорит сам с собой.
— Я тоже не сразу поняла. После всего, что было, цикл сбился, — мои пальцы невольно сжимают его плечи. — Но сегодня Кира принесла тайскую еду, и меня от одного запаха чуть не вывернуло. Поэтому по дороге домой я заскочила в аптеку. Попросила Эдварда остановиться.
Закусываю губу.
— Наверное, стоило дождаться тебя. Прости.
Кир мягко приподнимает мое лицо за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.
— Все в порядке.
— Ты… рад? — спрашиваю, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди.
Его взгляд скользит вниз, к явному доказательству его возбуждения под тонкой тканью брюк.
— Кажется, мы это уже выяснили.
Шлепаю его ладонью по груди, но не могу сдержать улыбку.
— Он у тебя всегда рад! Я про ребенка спрашиваю.
Его глаза теплеют, и в них можно утонуть.
— Конечно, я рад, Корасон. Я очень счастлив.
Моя улыбка становится еще шире, нос смешно морщится от переполняющих эмоций.
— Я тоже.
— Завтра же позвоню врачу, запишемся на самое ближайшее время, — его голос хрипнет от возбуждения, но в нем все равно слышна забота.
Киваю, но вместо ответа медленно провожу бедрами по его паху, ощущая, как твердый член упирается в меня. Он резко втягивает воздух, зубы впиваются в нижнюю губу, а пальцы сжимаются на моих бедрах.
— А что касается… другого твоего волнения, — наклоняюсь к его уху, облизывая мочку, прежде чем прошептать, — чем могу помочь, господин?
Кирилл запрокидывает голову, обнажая мощную шею, и стонет, когда мои пальцы ловко расправляются с его ремнем и ширинкой.
— О, у меня столько идей, Огонек… — его слова прерываются, когда моя ладонь скользит под ткань боксеров и обхватывает его член.
Горячий, гладкий и твердый, как мрамор.
— Вот так? — медленно веду рукой вверх-вниз, наслаждаясь тем, как напрягается его тело.
Его пальцы впиваются в мои бедра почти до боли.
— Блядь, да…
Наклоняюсь ближе, губы касаются его уха.
— Может, мне стоит… облегчить Ваше состояние ртом, господин?
Кир резко качает головой, темные глаза горят, как угли.
— Нет.
Делаю преувеличенно-обиженное лицо, прекрасно зная, чего он хочет.
— Вы точно уверены? — дразню, нарочито медленно проводя языком по нижней губе.
Его губы скользят по линии моей челюсти, оставляя влажный, горячий след.
— Точно, Лина.
Смахиваю подушечкой большого пальца каплю смазки с его головки и кокетливо опускаю ресницы.
— Тогда чего же Вы хотите, господин?
Кир резко вдыхает, сжимая зубы.
— Хочу твою узкую, мокрую киску, которая будет сжимать мой член, как тиски.
Прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.
— Ой, а я не расслышала, господин. Вы хотите мою… что?
Рычание, вырывающееся из его груди, заставляет меня дрожать от предвкушения. Он грубо хватает мою футболку и срывает ее через голову.
— Ты все слышала, — его ладони впиваются в мои бедра, оставляя красные следы. — А теперь сделай, как я сказал. Или я переверну тебя и пригвозжу к этой кровати.
Жар разливается по телу, пульсируя внизу живота.
— А если я именно этого и хочу? — выгибаю спину, бросая ему вызов.
Одна его бровь медленно ползет вверх.
— Если я это сделаю, Корасон, — он наклоняется, и его губы касаются моего уха, — ты не кончишь.
Пауза.
Его дыхание обжигает кожу.
— А теперь. Слушайся. Моего. Приказа.
Каждое слово — удар хлыста, обещание наказания.
С преувеличенно-драматичным вздохом отодвигаю в сторону кружевную ткань трусиков и приподнимаюсь, проводя его стальным членом вдоль своих влажных складочек.
— Так? — дразняще шепчу, чувствуя, как его дыхание сбивается.
Кирилл запрокидывает голову, глаза вспыхивают, но руки остаются на моих бедрах.
На секунду.
А потом он одним резким движением насаживает меня на себя, заполняя до предела.
Вскрикиваю.
Волна чистого удовольствия смывает все мысли.
— Боже, Кир!
— Знаю, Огонек, — его голос хриплый, как гравий. — Ты такая узкая.
Его руки становятся тисками на моих боках, задавая ритм. Каждый толчок бьет точно в ту точку внутри, от которой темнеет в глазах. Мой клитор трется о его лобок, и я больше не могу сдерживать стоны.
Запрокидываю голову, обнажая шею — немой приказ, который он тут же выполняет. Его губы и зубы выжигают путь по моей коже, оставляя метки, которые завтра будут напоминать об этой ночи.
— Ты… ты везде, — стону, когда его ладони сжимают
