Время, прости! - Татьяна Михайловна Тронина
И вот в конце всех выступлений на сцену неожиданно поднялся Петр Миронович. Он подошел к трибуне неспешно – высокий, чуть сутулясь, поправил микрофон. Зал затих.
Машеров заговорил о важности строительства не просто зданий, а всей городской среды в целом, о будущем, которое начинается сегодня. И затем его голос, глубокий и уверенный, неожиданно приобрел новые, металлические нотки.
– Товарищи, – сказал он и медленно оглядел зал, – мы часто говорим о планах на пятилетку. Это правильно. Но мы должны смотреть и дальше. Должны не только видеть схемы чертежей, но и угадывать, предвидеть те трещины в фундаменте, что могут проявиться гораздо позже – из-за наших возможных просчетов сейчас.
Он сделал паузу.
– Намекает? – прошептал мне на ухо Артур. – Нам намекает?!
– Тс-с, – прошептала я.
– Недавно ко мне попали некоторые материалы, – продолжил Машеров, и я почувствовала, как рука Артура судорожно сжимает мою под столом. – Не стану говорить об их источнике… Но они заставили меня задуматься. Серьезно задуматься! В них говорилось о цене ошибок. О том, что одно неверное решение, одна проявленная слабость или недальновидность сегодня могут обрушить самое прочное, казалось бы, здание завтра.
В зале стояла абсолютная тишина. Никто не ожидал такой откровенности и такой суровой интонации.
– Так вот. – Машеров снова обвел зал взглядом, и мне даже показалось, что его глаза на долю секунды встретились с моими. – Что я хочу сказать. Мы должны чувствовать свою ответственность и относиться к своим делам всерьез. Мы должны работать со всей тщательностью, чтобы то, что мы строим, – стояло еще очень долго, стояло века. Чтобы никакие бури не смогли разрушить ни наши дела, ни наши мечты.
– Он прочитал наш доклад! Он поверил ему! – ликующе прошептал Артур мне на ухо.
Машеров откашлялся, и в его голосе зазвучали оптимистичные, решительные интонации:
– Так что, товарищи молодые архитекторы, стройте новое! Стройте на совесть, чтобы вашим потомкам не пришлось разгребать завалы наших ошибок. Чтобы здание нашего общего будущего было нерушимым. Спасибо.
Он сошел с трибуны под гром аплодисментов: зал почувствовал в его словах неподдельную страсть и тревогу – и это нашло отклик.
Мы с Артуром сидели не двигаясь, потрясенные. Машеров действительно дал понять, что услышал нас?!
– Он… он сейчас обращался именно к нам, – прошептала я, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. – К тебе и ко мне! Он сказал, что получил послание.
Артур кивнул. Его лицо было бледным, а глаза горели:
– Да. Он не просто поверил, он принял эстафету. Теперь все должно измениться. И он останется жив.
В тот же день мы с Артуром собрали вещи и уехали из санатория. Из окна автобуса, развозившего гостей конференции, я в последний раз видела аккуратные дорожки «Зари», уходящие в глубь парка, и фантастический силуэт летающей тарелки, терявшийся в серой дымке предзимья. Мы сделали все, что могли, нам удалось вручить одному из авторитетных людей страны ключ к спасению будущего.
Теперь все зависело от Машерова. Сможет ли он, прагматичный хозяйственник, предотвратить этот кошмарный сценарий из будущего? Хватит ли у этого чиновника смелости и влияния, чтобы начать действовать против системы, частью которой он сам, в сущности, и является?
Автобус тронулся, и я почувствовала, как Артур взял мою руку в свои ладони.
Мы стали сейчас не просто мужем и женой, а еще и соратниками.
Лишь теперь перед нами забрезжила надежда, что у будущего есть шанс измениться. Осталось ждать, получится ли, или те, чьи имена были вписаны в нашей папке под грифом «агенты влияния»[7], не позволят избежать катастрофы.
Я повернула голову и встретилась с Артуром взглядом. Он улыбнулся и обнял меня.
Что бы ни ждало нас с Артуром впереди, мы встретим это вместе.
Возвращение в московские будни после наших с Артуром приключений в санатории подействовало на меня отрезвляюще, сбило эйфорию.
Серое ноябрьское небо, серые дома в ранних сумерках, дымный воздух… Как сейчас не хватало разноцветной и яркой подсветки, что украсит столицу через несколько десятков лет!
Я вышла из института, кутаясь в шерстяную шаль, накинутую поверх пальто. Свернула привычно на Большую Бронную.
– Алена! – услышала я сзади знакомый голос.
За мной торопливо шагал Павел. Он был одет в кожаную куртку, старые джинсы клеш чуть не мели тротуар, вокруг шеи небрежно намотан яркий шарф. Его длинные светлые волосы, кажется, отросли еще сильнее.
– Павел, здравствуй, – кивнула я, стараясь быть вежливой, но не более того.
– Ты перестала заглядывать на бульвар, вероятность нашей случайной встречи, я высчитал, равняется нулю… – печально пробормотал он. А потом вдруг перешел в наступление: – Слушай, сегодня у меня скромные посиделки по поводу дня рождения. Дома, без предков, они ушли. Приходи, будет весело.
– Спасибо за приглашение, но я не уверена… – засомневалась я. – Да, поздравляю с днем рождения!
– Спасибо. – Павел деловито улыбнулся. – Тебе Артур разве не сказал ничего? Собственно, он сам меня и попросил заскочить за тобой.
«Врет», – подумала я, а вслух произнесла:
– Да как-то неудобно… Вот если бы ты заранее предупредил… И подарка у меня, то есть у нас, нет. Прости!
– Подарков не надо, – простодушно захлопал светлыми ресницами Павел. – Твой приход – лучший подарок. Честно.
В его взгляде читалось неподдельное нагловатое обожание, которое он даже и не пытался скрыть.
– Вот поэтому и не хочу к тебе идти, – не выдержав, улыбнулась и я. – Не собираюсь становиться для тебя подарком.
– Я знаю, – вздохнул он, опять сменив тактику. – Но я обещал Артуру, что приведу тебя, он велел передать, что немного задержится.
И тут я вспомнила, что дядя Павла – тот самый Забуцкий. Человек, от которого зависела карьера моего мужа. И это важно – поддерживать хорошие отношения с Павлом, ведь, как я поняла, он довольно тесно общался со своим дядей. Одно дело – отказываться от тайных встреч с Павлом на бульваре, другое – не прийти на день рождения, куда мы с мужем приглашены.
– Хорошо, – сдалась я. – Пойдем. Это далеко?
– Ура! – просиял Павел. – Это недалеко, пешком дойдем, на Арбате.
«На Старом или Новом?» – хотела уточнить я, но вовремя прикусила язык. Новый Арбат сейчас назывался Калининским проспектом, я еще иногда путалась в топографии этой эпохи.
Мы быстро минули бульвары и пересекли перекресток, свернув на Арбат.
Сейчас Арбат был самой обычной центральной улицей, по ней ездил транспорт. Хотя нет, не совсем обычной, ее уже давно романтизировали
