Развод. 10 лет за измену - Ольга Гольдфайн

конечно, но может, до июня подождем? — осторожно настаивает Резников. — Я посчитал, туда на четыре дня минимум надо ехать, плюс два дня — дорога. У меня сейчас завал, никак не вырвусь, но и отпускать одну тебя не хочу.

— Олег, нет, — категорично отказываюсь медлить. — Я поеду через неделю, возьму неделю отпуска. Мне надо подготовиться, попоститься, каноны почитать. Ты же знаешь, сколько лет я мучаюсь. Больше не могу. Если есть хоть один, самый малейший шанс вернуться к нормальной жизни, я должна им воспользоваться.

— Детка, мне страшно за тебя, — обнимает и прижимает к груди.

— Мне тоже. Но просто верь в меня хоть немного, от этого я становлюсь сильнее…

* * *

…И вот я здесь. В крошечной келье монастырской гостиницы. За окном непроглядная темень и тишина. Завтра — первая отчитка.

Меня трясет от страха и сомнений. А что, если я попаду в какую-то секту? Что, если этот врач — религиозный фанатик?

Встаю, чтобы достать теплый шарф с верхней полки шкафа. Рука цепляет что-то, и вместе с шарфом на пол с сухим шелестом падает старая, пожелтевшая газета, забытая кем-то из прежних постояльцев.

Поднимаю ее, и кровь стынет в жилах. На последней странице объявления от экстрасенсов пестрят знакомыми до боли обещаниями: «Снимаю порчу», «Гадаю на Таро», «Приворот», «Снимаю венец безбрачия»…

И в моей голове одновременно проносятся две мысли.

Первая, саркастичная: «Слово ПОРЧУ надо бы выделить жирным шрифтом. И дописать: «А также навожу ее». Сколько же людей ИСПОРТИЛА эта лекарка от лукавого?»

И вторая. Тихая, ясная и успокаивающая:

«Раз эта газета лежит здесь, в этом святом месте, как напоминание о корне зла, — значит, я на верном пути»…

* * *

Зима. Четыре часа утра. Морозный воздух обжигает легкие. Нас, небольшую группу паломников, запускают на территорию монастыря через низкую, скрипучую калитку в массивной стене. Центральные ворота пока наглухо закрыты. Мир еще спит, а здесь, в этом святом месте, уже начинается битва.

Маленький древний храм на втором этаже дышит теплом, ладаном и вековой намоленностью.

Несмотря на ранний час, он уже полон людей. Тихие, сосредоточенные тени, стоящие в очередях к священникам на исповедь.

Кто-то шепчет молитвы по молитвослову, кто-то торопливо пишет свои грехи на мятом листке бумаги, боясь забыть, упустить что-то важное.

Встаю в очередь за высоким молодым человеком с копной густых кудрявых рыжих волос, одетым в кричаще-яркий красный пуховик.

Парень не может стоять на месте, постоянно пританцовывает, переступая с ноги на ногу, дергает плечами, взмахивает руками. От его беспокойной энергии, от этого красного пятна, мечущегося перед глазами, мне становится не по себе.

Какая-то иррациональная тревога заставляет сделать шаг в сторону и перейти в другую очередь. Пусть она и длиннее, зато впереди — спокойная спина пожилой женщины в простом платке.

После исповеди мы все переходим в большой собор на утреннюю службу. А вечером… Вечером снова собираемся здесь, в этом маленьком, намоленном храме. На отчитку.

Теперь не протолкнуться. Люди стоят так плотно, что я чувствую чужое дыхание на своей щеке. Воздух густой, тяжелый от запахов пота, духов, шерстяной одежды и всеобщего, липкого страха.

Мой взгляд цепляется за двух женщин у стены. Норковые шубы в пол, кукольные, натянутые пластикой лица, неестественно длинные ресницы.

Мать и дочь, не иначе. Та, что помоложе, мертвой хваткой держит за руку мальчика лет восьми. Ребенок крутится, не может стоять на месте, что-то бормочет себе под нос.

— Вадик, успокойся! Вадик, помолчи! — только и дергает за руку мама.

— Хочу на улицу! Пусти, дура! — кричит сын.

Бабушка строго смотрит сверху:

— Мы отберем у тебя телефон, если не замолчишь!

Но Вадик продолжает истерить, обзывать мать и бабку, плеваться.

Наконец народ расступается и вперед проходит несколько батюшек и монахов. Начинается служба.

Мне не видно, что происходит впереди, у алтаря, но я отчетливо слышу страшные звуки, перекрикивающие голос священника.

Какая-то женщина начинает громко лаять. Еще одна воет, подражая волкам. Кто-то истерично смеется на весь храм, выкрикивает ругательства.

У меня в животе разгорается огненный комок. Печет так, что терпеть невозможно. Обхватываю живот руками, сгибаюсь пополам, готовая упасть. Силы внезапно закончились.

Рядом стоящая бабушка подхватывает меня под руку и тащит к стене. Достает из сумки небольшую фляжку из белого пластика. Отвинчивает крышку-стаканчик и наливает в нее воды:

— На, выпей, святая водичка, сейчас легче станет.

Делаю несколько глотков вкусной, прохладной воды и пожар успокаивается. Разгибаюсь, не веря, что помогло.

— Ты с собой водичку носи. Набери в источнике, который в беседке, и как прихватывает, так пей.

— Спасибо, — хрипло благодарю старушку.

И в этот момент взглядом выдергиваю из толпы шокирующую картинку. Дорого одетая молодая женщина держит на руках выгибающегося, словно гусеница, мальчика. Вадим закатил глаза и вертится так, будто его жарят на сковородке. Бабушка пытается удержать ноги, которыми он пинается. Ребенок локтем заезжает бабушке в лицо, разбивая нос, и кричит грубым мужским басом:

— Пустите, твари! Убью! Всех убью!

У меня волосы на голове встают дыбом. Поворачиваюсь к старушке:

— Что с ним?

— Так бесноватый! Вишь, сколько силы в нем?

— А женщины, которые впереди кричат?

— Так то кликуши. Тоже одержимые.

Мне это слово ни о чем не говорит, и я медленно пробираюсь к выходу. Страх сковал каждую мышцу, воздуха не хватает, в храме душно от такого количества людей.

Время становится вязким, как сироп, и я не помню, сколько продолжается служба. Но мужественно стою позади толпы, читая про себя молитвы.

Перед сном вычитываю каноны, ночью почти не сплю, утром снова открываю молитвослов.

В четыре очередная ранняя исповедь, служба, после которой возвращаюсь в номер и падаю на кровать. Ноги просто не держат, в голове плотный туман, усталость такая, что глаза слипаются. Я уже не помню, когда и что ела, и ела ли вообще…

Муж звонит, но я говорю, что у меня все в порядке. Успокаиваю, как могу, хотя тревога зашкаливает. Спрашиваю, как Аленка и целую обоих.

Вечером снова в храм. Ступени на второй этаж кажутся крутыми, ноги еле поднимаются. Народу по моим наблюдениям еще больше.

С трудом протискиваюсь в середину. Кто-то в толпе сказал, что надо стоять поближе к алтарю, там святой водой брызгают, а на последние ряды она не попадает.

Сильно пахнет ладаном, душно, хочется спать. На удивление в животе спокойно, будто враг притаился и только ждет удобной минуты, чтобы напасть.

Начинается служба. Снова лай, крики, ругательства, дьявольский хохот в толпе. Рядом со мной стоит тот самый парень в красном