Заметки белых ночей - Веста Васягина
– Кто это сделал?!
Бесполезно. Кстати, вообще не факт, что это были наши: Голубкова и параллели недолюбливают. Виновного не находят, зато часть темы о первопроходцах мы пропускаем и должны самостоятельно прочитать о них в учебнике. Сам Голубков появляется на уроке ближе к его концу. Историк пускает его без лишних слов: все всё знают. Но ни один мускул на лице Голубкова не дрожит, пока он идёт к себе за парту под пристальными взглядами окружающих. Иногда он молодец всё-таки. Я бы так не смогла.
– Пять минут до конца урока. Чайкина, к доске.
– Ну, Борис Михайлович, четверть ведь только началась, – пытаюсь возразить я. – Мы почти ничего не прошли.
– Вот именно, началась. Посмотрим, что осталось у тебя в голове после каникул. Назови, пожалуйста, дату заключения Столбовского мирного договора.
Он меня ненавидит, похоже!
– Тысяча шестьсот семнадцатый, – подсказывает мне Булкин. – Тысяча шестьсот семнадцатый.
Я и с первого раза слышу. Но молчу. Мне никогда раньше не подсказывали, и я не знаю, можно ли доверять Булкину. Вдруг он специально говорит неправильно. Или… Вдруг мне становится обидно. Не потому, что историк меня ненавидит, а потому, что в точности вижу, что произойдёт дальше. Я буду молчать до последнего, слушать, как пощёлкивают так и не починенные никем за каникулы потолочные лампы. А потом Борис Михайлович спросит, на что я себя оцениваю. Я скажу: «На два». Ну и всё, собственно. Прощай, новая реальность. Ты мне просто померещилась.
С другой стороны, промолчу я или отвечу неправильно – разницы нет. А это значит, даже если Булкин подсказывает неправильно (теперь к нему и Ложкина присоединилась), хуже не будет.
– Тысяча шестьсот семнадцатый, – наконец повторяю я вслед за ними.
Историк кивает.
– В какие годы случилась Тридцатилетняя война?
На этот раз я не раздумываю.
– С тысяча шестьсот восемнадцатого по тысяча шестьсот сорок восьмой, – повторяю я вслед за Булкиным, Ложкиной и половиной класса. Ух ты, неужели и это верно?!
– Ну-ну, потише, я ведь не вас спрашиваю, – говорит им историк, а сам при этом смотрит на меня другими глазами. Наверное, не понимает, как такое произошло. Как и я сама.
Спросив у меня третью дату, Борис Михайлович протирает очки платком и сажает меня на место:
– Оцениваю тебя на четыре, Чайкина. Без помощи класса была бы пятёрка.
Без помощи класса я и сама знаю, что бы у меня было. Чуть позже в электронном дневнике действительно высвечивается четвёрка. Незаслуженная, конечно. Хотя как посмотреть.
На перемене в столовой ко мне подсаживаются Мятликова и Лайкина. Я жую бутерброд с сыром и запиваю его какао, а сама боюсь поднять взгляд: они правда столиком не ошиблись? Ко мне редко кто подсаживается, разве что столовая битком набита людьми.
– А это тебе! – сообщает Мятликова сквозь шум и гам и кладёт передо мной помятую пачку мармеладных мишек.
– Трофей, – смеётся Лайкина. – Мы только что отбили его у тридцати голодных первоклашек.
Мне ли не знать! Мишки исчезают с прилавка буфетчицы первыми.
– Спасибо! Откуда вы знаете, что я их люблю?
– Птичка на хвосте принесла, – хихикают подружки. Что за птичка, интересно? Наверное, та, что читает мой канал, я ведь писала о мишках на прошлой неделе.
Значит, моя заветная мечта осуществилась и в офлайне тоже? И больше нет Лады-невидимки? Если так, новая реальность мне нравится гораздо больше старой!
Звонок на урок ещё не прозвенел. Я прохожу мимо учительского стола со стопкой разноцветных тетрадок. Сажусь на своё место. И тут – тадам! – ко мне подсаживается Голубков.
– Ну, чего ты хотел? – хмуро спрашиваю я. С его стороны мне точно внимания не нужно.
– Да так. Дашь списать сочинение?
– Нашёл, конечно, у кого списывать, – фыркаю. – У меня тройка по литературе, если ты не в курсе.
– В курсе, но это ничего не значит, – нагло улыбается он. – Я, знаешь, подписался на твой телеграм-канал. Учительница тебя недооценивает!
Это как понимать? Комплимент от Голубкова – такое бывает в природе? Я чувствую, что краснею, и, чтобы скрыть это, поскорее протягиваю ему тетрадку с сочинением. Но её подхватывает Образцов – прямо на лету! И показывает Голубкову жестом, чтобы ушёл куда подальше. Тот медлит, но потом всё-таки уходит, не сводя с меня глаз.
– Держи, – Образцов возвращает мне тетрадь и демонстрирует улыбку а-ля корейский айдол.
Хорошо, что я сижу, а то ноги бы наверняка подкосились от волнения.
– Нечего заниматься благотворительностью, – добавляет он. – Ты же знаешь Голубкова, он тебе на шею сядет и ножки свесит.
Я мямлю что-то дурацкое в ответ.
– Не за что.
Образцов показывает большой палец вверх и не торопясь идёт к своему месту за первой партой. Там у него уже всё готово для вдумчивого получения знаний, даже учебник с закладкой открыт на нужной странице. Как только он доходит до стула, звенит звонок на урок.
Или идеально, или никак
Перед сном я долго ворочаюсь. Страшно, что, как только я проснусь, сказка закончится. Но я не права, она продолжается. На переменах Мятликова и Лайкина то и дело подбегают поболтать, Булкин, Ложкина, да все в классе провожают меня взглядами. Даже Голубков косится, но не подходит, а Образцов… Ох, об этом нужно рассказывать отдельно. После занятий он просит меня называть его Сашей, а не по фамилии. И добавляет:
– Можно проводить тебя до дома?
– Д-да, – выдавливаю я.
Я уже собиралась выйти на улицу, но теперь обо всём забыла и чуть не впечатываюсь во входную дверь.
Образцов, то есть Саша, ловит её в сантиметре от моего лба.
– Ну, пошли? Ты далеко живёшь?
– Рядом, на Гороховой. Садовую только перейти.
На улице почки раскрываются с тихими щелчками и пахнет солью с Балтийского моря. Йоркширские терьеры гуляют без флисовых комбинезонов, а дети – без шапок. Я расстёгиваю пальто, но точно знаю: в том, что мне сейчас жарко, виновата вовсе не погода.
– Рядом неинтересно. Давай пойдём не по прямой, – он кивает в сторону Адмиралтейства и щурится. Его шпиль сверкает в солнечных лучах.
– Ты имеешь в виду, пойдём в противоположную сторону?
– Ага. Не волнуйся, верну в целости и сохранности. И рюкзак понесу, – Саша увлекает меня за собой мимо школьников, которые галдящей толпой выскакивают на свободу.
– Спасибо, не надо. У меня там всего пара тетрадок.
Саша хмыкает и глядит
