Одержимые - Витольд Гомбрович
Юноша смутился… Обоих охватило беспокойство, и они ускорили шаг. Майя с облегчением заметила, что губы Лещука приобретают обычный цвет и сам парень становится таким, как обычно. Что же это было?
Они уже подходили к усадебному парку. В этот момент в воротах появился советник Шимчик, а за ним обе дамы – докторша и чиновница, – а также пани Охоловская. Последняя с весьма несчастным и принужденным видом слушала более или менее прозрачные намеки и упреки. «Помещица» и рада была бы вовсе отказаться от прогулок, однако это, вне всяких сомнений, сочли бы проявлением высокомерия и пренебрежения. Поэтому, несмотря на многочисленные хозяйственные хлопоты, пани Охоловская ежедневно после обеда гуляла с постояльцами.
А те отчаянно скучали. Оторванные от повседневных трудов и вынужденные бездельничать, эти люди, оказавшись под одной крышей, не знали, чем себя занять. Развлекаться они не умели. А потому посвящали время тому, что обижались, дулись и раздражались друг на друга.
Докторша, полагавшая, что чиновница слишком уж сухопара, со свойственной ей непосредственностью дала спутнице это понять.
– Ах, милочка, вам нужно больше есть, а то вы худая… как щепка.
Чиновница почувствовала себя задетой – не столько констатацией худобы, сколько сравнением со щепкой. Она сочла, что докторша бестактна, и тоже не полезла за словом в карман:
– Я опасаюсь слишком сильно поправиться, ведь толстяки порой делаются слишком… тяжелы для окружающих.
– Да я же от чистого сердца! – возмущенно воскликнула докторша. – Я к вам со всей душой, а вы язвите! Недаром говорят, что худоба вызывает желчность. Вы меня просто удивляете!
– А вот вы меня совершенно не удивляете! – ответила чиновница, не без иронии оглядывая свою излишне пухлую собеседницу. – Трудно держать себя в руках, когда… растекаешься во все стороны. Не правда ли? – обратилась она к пани Охоловской.
– Простите, я не слышала, о чем вы говорили, – смущенно ответила хозяйка, не желая вмешиваться в спор.
– Вы всегда витаете в облаках, далеко от своих гостей, – отреагировала чиновница подчеркнуто приторным тоном.
– Побойтесь бога! Да пани Охоловская небось сыта по горло нашим обществом, – воскликнула с обычной своей прямотой и непосредственностью докторша. – Разве можно предъявлять к ней такие требования?! Кто мы ей – родственники или дорогие гости?
– Дамы, вы совершенно не умеете общаться, – с упреком заметил советник Шимчик.
Это веское заявление заставило собеседниц умолкнуть. Однако обе постоялицы обиделись на пани Охоловскую, не поддержавшую никого из них. Что же до докторши, то она, оскорбленная до глубины души, еще и строила планы мести. Докторша давно заметила на спине у чиновницы ужасные прыщи, которые просвечивали сквозь легкую блузку, и несколько раз порывалась сообщить ей об этом «в ее же интересах» – но до сих пор воздерживалась. И вот теперь она решила наконец дать волю своей непосредственности.
– А у вас, милочка, видны пры… – начала она певуче, но тут вдруг все заметили на тропинке Майю с Лещуком. Дамы многозначительно переглянулись. Похоже, назревает скандал. Бедная Охоловская! Неужели она ничего не видит?!
– Вы снова прогуливались? – со значением поинтересовалась чиновница, покосившись на пани Охоловскую.
Майя медленно подошла, крутя в руках перочинный ножик. Лещук остановился в некотором отдалении.
– А вы снова об этом спрашиваете? – высокомерно процедила девушка. В ее голосе звучало такое великосветское презрение, такая очевидная уверенность в том, что она, Майя, не обязана считаться с мнением этой дамы, что на лице чиновницы выступили розовые пятна.
– Каждый выбирает общество согласно своим вкусам и предпочтениям! – ответила она.
– Именно. И я полагаю, что было бы слишком жестоко препятствовать тем, кто стремится… в лучшее общество! – Майя окинула чиновницу взглядом, не оставлявшим сомнений в том, кого она имела в виду, а затем обратилась к матери: – Тебе не холодно, мама?
– Майечка, – прошептала пани Охоловская, – иди домой и подожди меня наверху. Я сейчас вернусь.
Она говорила так серьезно, и такая боль прозвучала в ее голосе, что девушка смутилась и ответила глухо:
– Хорошо.
После ее ухода чиновница обратилась к пани Охоловской:
– Прошу к вечеру приготовить мой счет. Завтра я уеду.
– Хорошо. Вы получите его сегодня после ужина.
Пани Охоловская кивнула дамам и направилась к дому. Она старалась не думать о том, что́ сейчас говорят обе эти разозлившиеся дамочки, какое море желчи, грязных подозрений и оскорблений выливают они на нее и на Майю. Впрочем, все это меркло перед необходимостью поговорить с дочерью – пока еще не поздно. Тренер должен уехать как можно скорее! Но как быть – говорить ли с Майей откровенно или все же не стоит? Может, лучше не дразнить ее юное воображение, высказывая подозрения, которые как раз и могли бы побудить девочку ступить на скользкую дорожку? Вдруг она просто не видит ничего дурного в свободном общении с Лещуком на почве спорта?
– Зачем ты это сделала? – спросила пани Охоловская дочь, когда они остались вдвоем. – Я потеряла постоялицу. Панна Гнетунская потребовала счет и завтра уезжает.
– Мне очень жаль. Но пускай впредь эта хамка не позволяет себе лишнего.
– Майя, подобная надменность не ведет ни к чему хорошему, а уж в нашей нынешней ситуации так и вовсе смешна.
– Да пусть бы она даже золотом тебе платила, я бы не стала ее удерживать. Мама, ты же слышала ее глупые намеки. Я не позволю первому встречному поучать меня.
– Но тем не менее ты ходишь с первым встречным гулять в лес.
– А, так ты разделяешь точку зрения панны Гнетунской? Во-первых, Лещук вовсе не первый встречный, он даже лучше меня! – с детской запальчивостью воскликнула Майя.
– Как это лучше тебя?
– Лучше, потому что бьет меня на корте. А во-вторых, это же простой парень, почти как слуга. Неужели ты подозреваешь, будто я флиртую с Лещуком?
Где-то на дне ее слов трепетала обида. Мать знала, насколько дочь честолюбива, – и не решилась сказать ей о «сходстве».
– Майечка, – заговорила пани Охоловская, ласково беря дочь за руку, – я не знаю… может, ты и права… Но люди смотрят на такие вещи иначе. Лучшее свидетельство тому – Гнетунская… Так что, если ты хочешь мне помочь, предложи ему уехать… под каким-нибудь благовидным предлогом. Не надо тебе это продолжать.
– Ну уж нет, – сквозь зубы процедила Майя. Сильно побледнев, она отвернулась. – Это оскорбительно для меня! Я не стану даже обсуждать такие неслыханные намеки… Меня это оскорбляет! Я удивляюсь тебе, мама! Неужели ты не понимаешь, что меня это оскорбляет?! И я прошу тебя никогда впредь не разговаривать со
