Ярл для чужеземки - Сур Шамс

— Твой... — я ткнула пальцем в него, —...корень зуба... — показала на свой зуб, потом сделала лицо, изображающее боль, и провела рукой по щеке. —...черный. Боль. Скоро.

Звучало это ужасно, как речь немого. Но смысл был ясен как день.

Эффект был мгновенным. Старик замер, его рот приоткрылся от изумления. Его рука, та самая, что только что грозила мне казнью, непроизвольно потянулась к щеке и прижалась к ней. В его глазах читался не гнев, а полное, абсолютное смятение. Как она могла знать?

Тишина в зале стала абсолютной, давящей. Даже Торвин перевел на меня свой ледяной взгляд, и в нем впервые промелькнуло нечто иное, кроме отстраненности. Что-то похожее на острое, живое любопытство.

* * *

Эйрик, старейшина, почувствовал, как привычная, нудная боль в челюсти, которую он годами скрывал ото всех, вдруг заныла с новой силой. Он замер, его пальцы прижались к распухшей щеке, ища облегчения, которое не приходило. Как? Как эта южанка, эта чужестранка, могла знать? Он никому не говорил. Стыдился этой слабости, этой немощи, подтачивающей его изнутри. Он заговаривал боль у знахарки, жевал особые травы, но ничего не помогало.

А она просто посмотрела на него и произнесла это. Не как предположение, а как приговор. «Черный. Боль. Скоро».

Его гнев, его праведная ярость против колдовства и нечисти вдруг сменились леденящим душу страхом. Это было не колдовство в его понимании — не темные чары и не злые духи. Это было нечто иное. Знание. Видение того, что скрыто. И это пугало его гораздо больше.

Он отступил на шаг, его уверенность испарилась, оставив лишь смятение и животный ужас перед непостижимым. Его взгляд встретился с взглядом Торвина, и в нем он не нашел ответа, а лишь новую, глубокую загадку.

* * *

Тишина, наступившая после моих слов, была настолько гнетущей, что казалось, даже огонь в очаге перестал трещать. Все взгляды, откровенно враждебные секунду назад, теперь были прикованы к старейшине. Он стоял, все еще держась за щеку, и его глаза с широко раскрытыми зрачками метались от меня к Торвину и обратно. Казалось, он пытался найти хоть каплю неискренности, обман, но находил лишь собственный страх.

Его губы задрожали, и он что-то прошептал себе под нос, голос сорвался на хрип. Слов было не разобрать, но смысл был ясен по одному лишь жесту — он бессильно махнул рукой и кивнул, подтверждая мои слова. Да, боль мучила его. Да, он скрывал. Да, это было невыносимо.

В зале пронесся общий сдавленный вздох. Это было не просто удивление. Это был благоговейный ужас. Страх перед чем-то неизвестным и всемогущим. Взгляды, устремленные на меня, больше не требовали изгнания. В них читалось оторопелое почтение, смешанное с суеверным трепетом. Я перестала быть просто чужеземкой. В их глазах я стала провидицей.

Именно этого я и боялась больше всего.

В этот момент заскрипела деревянная пластина под тяжелым сапогом. Торвин медленно поднялся со своего места. Казалось, он вырос на целую голову, затмив собой всех присутствующих. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, как глыба камня, придавил меня к месту.

Он сделал шаг вперед, и кольцо людей расступилось перед ним. Его голос, низкий и властный, разрезал гнетущую тишину, обращаясь ко мне напрямую. В нем не было ни страха, ни благоговения. Был лишь холодный, испытующий расчет.

— Ты утверждаешь, что видишь то, что скрыто? — произнес он, и каждое слово падало, как гиря. Он не ждал ответа. Он констатировал. — Хорошо.

Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание каждого собравшегося. Его глаза сузились.

— Предскажи. Будет ли завтрашняя охота на снежного быка удачной?

Воздух вырвался из легких, словно от удара. Это был не вопрос. Это был приговор. От моих следующих слов зависело все. Если охота провалится — меня объявят колдуньей, наславшей неудачу. Если я откажусь — меня объявят слабой и лживой. Мне нужно было не просто угадать. Мне нужно было выжить.

* * *

Торвин наблюдал за ней, за этой хрупкой, испачканной в грязи и смоле загадкой. Ее трюк с зубом старейшины был удачным. Слишком удачным. Страх — мощное оружие, но ненадежное. Он видел, как в глазах его людей суеверный ужас сменился готовностью пасть ниц. Этого нельзя было допустить. Ему был нужен не идол, не объект для поклонения. Ему была нужна правда.

Его вопрос был не испытанием ее магических сил. Это была проверка на полезность. Охота на снежного быка была опасным и непредсказуемым предприятием. Удача здесь зависела от ветра, от следов, от настроения животных, от тысячи факторов. Никакая магия не могла этого предсказать.

Но если бы она оказалась права... если бы она действительно могла дать совет, предупредить об опасности, как она сделала это с его раной... это имело бы ценность. Намного большую, чем слепое поклонение.

Он видел, как ее лицо побледнело, как в глазах мелькнула паника. Хорошо. Страх заставлял мозг работать быстрее. Он ждал. Ждал, выдавит ли она из себя очередное «видение» или же в ее глазах появится та самая яростная, живая искра расчета, которую он заметил у реки. Та искра, что говорила не о духах, а о настоящем, земном уме.

Его собственная судьба как лидера тоже висела на волоске. Он поставил на нее. Теперь приходилось играть до конца.

Глава 5

Паника, острая и слепая, сжала горло, едва он произнес эти слова. Охота? Снежный бык? Я не знала ничего ни о том, ни о другом! Мои познания в охоте ограничивались просмотром «Национальной географии» и походом в тир на корпоративе. Это был полный провал. Невозможная задача.

Весь последующий день превратился в одну сплошную, напряженную пытку наблюдения. Словно шпионка на враждебной территории, я старалась быть незаметной, но мои глаза впивались в каждую деталь. Воины, которые должны были идти на охоту, не выглядели ликующими. Они были сосредоточены и суровы. Точили копья и топоры с таким усердием, что от стали летели искры. Проверяли тетивы на луках, натягивая их и прислушиваясь к скрипу. Их движения были отточенными, но в глазах читалась привычная, тяжелая готовность к риску.

И потом я заметила другое. То, что они, поглощенные приготовлениями, не видели. Птицы. Стаи мелких пичуг, которые обычно порхали высоко в небе, сегодня метались низко над землей, издавая тревожные, отрывистые крики. Они жались к постройкам, как будто ища укрытия. А в загоне овцы и козы вели себя странно: метались, блеяли, бились об ограду. Они чуяли что-то. Что-то,