Сделка равных - Юлия Арниева

издалека. Точнее, увидела толпу: десятка два зевак, собравшихся на углу и глазевших на обугленный остов с жадным любопытством, которое в Лондоне вызывают ровно три вещи, а именно пожары, казни и дорожные происшествия, причём пожары, пожалуй, из трёх самая популярная, ибо предполагают зрелище, не требующее билета, и позволяют зрителю одновременно ужасаться и греться.

Экипаж остановился. Я спустилась на мостовую, подобрав юбку обеими руками, и пошла к воротам, вернее, к тому месту, где ворота были ещё вчера вечером, а теперь зияла чёрная, обугленная дыра, обрамлённая остатками петель и расщеплёнными обломками дуба, от которых поднимался кисловатый, едкий дымок. Запах гари стоял густой, он забивался в ноздри и оседал на языке, и я подумала мимоходом, что розовая вода, которую я так щедро нанесла два часа назад, капитулировала перед этим запахом безоговорочно и без малейшего сопротивления.

— Вот! — вдруг раздалось откуда-то справа, и из толпы зевак вынырнул Таббс. — Вот она! Это всё из-за вас! Из-за ваших затей! Из-за вашего мяса! Вся улица чуть не сгорела! Пиво моё дымом провоняло! Двести галлонов! Двести! Кто мне за них заплатит⁈ Вы⁈

Он быстро надвигался, тыча в мою сторону толстым коротким пальцем, и физиономия его наливалась кровью, как перезрелый помидор на августовском солнце. Дик шагнул вперёд, заслоняя меня плечом, но я положила ему руку на предплечье и мягко, но недвусмысленно отодвинула.

— Заткнитесь, Таббс, — произнесла я негромко и что-то в моём голосе, заставило его осечься на полуслове. — Ещё одно слово в таком тоне, и завтра утром вы будете объясняться с мировым судьёй Саутуорка. Я лично позабочусь о том, чтобы вашу лицензию на продажу эля аннулировали к следующей пятнице за нарушение общественного порядка.

Таббс захлопнул рот так резко, что зубы клацнули. Глазки его забегали, и я увидела, как слово «лицензия» прокатилось по его физиономии, точно камень по склону, оставляя за собой след из побледневших щёк и задрожавшего подбородка.

— Ваше пиво провоняло дымом? — продолжила я, сделав шаг к нему, и он при всей своей грузности, попятился с проворством, которого я от него не ожидала. — Скажите спасибо, что оно не выкипело вместе с вашей конурой. Огонь пришёл с улицы, и если я узнаю, что это ваши пьяные грузчики вытряхнули горячую трубку у моего забора, вы пойдёте по миру. Я засужу вас так, что вам не на что будет купить даже кружку собственного кислого эля. А теперь подите прочь.

Последние два слова я произнесла тихо, почти шёпотом, и именно это, подействовала на Таббса сильнее любого крика. Он замер с открытым ртом, побагровел, побледнел, снова побагровел и, развернувшись на каблуках, зашагал прочь, бормоча себе под нос нечто невразумительное, в чём, впрочем, отчётливо угадывались слова, которые приличной женщине не полагалось не только произносить, но и слышать, а мне, в моём нынешнем настроении, было решительно всё равно.

Толпа зевак, наблюдавшая эту сцену с восторженным вниманием, какое обычно приберегают для петушиных боёв, одобрительно загудела, и кто-то в задних рядах присвистнул, а кто-то другой хохотнул и крикнул: «Так его, миледи!» — но я уже не слушала.

— Дик, — я обернулась к нему, и он подошёл ближе, наклонив голову, как делал всегда, когда разговор был не для чужих ушей. — Есть у тебя люди, которым ты доверяешь?

Дик даже не задумался, мгновенно ответив, одним коротким движением подбородка.

— Четверо. Здесь, в Саутуорке.

— Пошли за ними. С сегодняшнего дня они работают здесь, охраняют территорию. Жалованье обговоришь сам, но не скупись.

Дик кивнул, отыскал глазами Сэма, стоявшего поодаль, что-то тихо сказал ему, и Сэм, бросив на меня один короткий, понимающий взгляд, нырнул в темноту переулка.

Я же прошла через обугленный проём туда, где ещё утром был двор, а теперь громоздилось нечто, напоминавшее картину после осады крепости, не самой крупной, но оттого не менее разорённой: опрокинутые бочки, почерневшие стены, лужи грязной воды, в которых колебались отсветы факелов, и повсюду въедливая сажа, оседавшая на всём. Подол моего платья, уже потемнел по краю, напитавшись влагой и грязью, и мне подумалось, что мадам Лефевр, увидев своё творение в таком виде, либо лишилась бы чувств, либо лишила бы чувств меня.

У дальней стены, сбившись в кучку возле перевёрнутой бочки, стояли Коллинз, оба его помощника и ещё пятеро рабочих. Я остановилась перед ними, обвела взглядом каждого и улыбнулась. Потом наклонила голову, чуть ниже, чем полагалось бы леди, обращающейся к рабочим, ровно настолько ниже, чтобы они поняли: это не вежливость, а благодарность и громко произнесла:

— Спасибо.

Коллинз моргнул, молодой Типпинг шмыгнул носом и отвёл глаза, а коренастый Барнс, стоявший с краю, вдруг выпрямился так, будто ему вставили в спину железный прут.

— Кхм… — смущенно кашлянул Морис, и все разом засуетились.

Мисс Эббот я увидела, сидевшей на лавке у стены, рядом с дверью в цех. Её строгий пучок растрепался, и тёмные пряди обрамляли лицо, обычно собранное и непроницаемое, а сейчас какое-то незащищённое, открытое, будто с него, вместе с сажей и потом, стёрли привычную маску невозмутимости. Руки её, грязные по локоть, лежали на коленях ладонями вверх, и на левой ладони я заметила ожог, размером с шиллинг.

Хэнкок стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и протягивал ей кружку с элем. Его огромная рука, с перебинтованными пальцами, держала кружку с такой бережной неловкостью, с какой медведь держал бы фарфоровую чашку, страшась раздавить.

— Вам, мисс, это надо, — буркнул он с грубоватой заботливостью, продолжая смотреть на неё с выражением, в котором уважение мешалось с оторопью.

— Благодарю, — просипела Эббот и вдруг улыбнулась, став необыкновенно красивой. Не той строгой, чернильной красотой, к которой я привыкла, и которая проявлялась в точности её движений и безукоризненности почерка, а другой, тёплой, живой, мгновенной, какая случается у пламени, когда оно вспыхивает в темноте, и ты не успеваешь разглядеть его форму, а только чувствуешь тепло.

Я подошла. Подобрала подол дымчатого шёлка, уже безнадёжно испорченного, и села рядом на неожиданно чистую лавку. Молча положила руку на ладонь Эббот, на ту, что без ожога, и почувствовала, как чужие пальцы, холодные и мелко подрагивающие, сжали мои с силой, которой я от неё не ожидала.

— Расскажите, — попросила я.

Эббот чуть помедлила, глядя на кружку с элем так, будто искала в мутноватой жидкости слова, которые никак не давались. Потом заговорила, негромко, с обманчивой бесстрастностью, за которой, если знать куда смотреть, угадывалось усилие, стоившее ей, вероятно, больше, чем тушение любого пожара.

— Началось у ворот, со стороны улицы. Коллинз заметил первым, прибежал, кричит.