Сделка равных - Юлия Арниева
Хэнкок кивнул, бережно принял у меня локоть мисс Эббот и повёл её к выходу, приноравливая свой тяжёлый, размашистый шаг к её усталой, неверной походке.
А я ещё раз обвела взглядом обгоревшие ворота, почерневшую кладку, лужи мутной воды у порога, запоминая каждую деталь, каждую трещину в обугленном дубе, каждое пятно копоти на стене, потом развернулась и широким шагом пошла к экипажу.
У меня оставалось не больше получаса, и я должна непременно успеть попасть на прием, потому что знала, что у леди Джерси наверняка будет адмирал Грей, а при адмирале Грее его неизменный интендант Бейтс, и если мои ворота подожгли те, кто кормил флот тухлятиной и терял на этом деньги из-за моих сушёных продуктов, то адмирал должен был об этом узнать, сегодня же.
Пока мы тряслись по мосту, я достала из ридикюля флакон с розовой водой и обильно протёрла лицо, шею и запястья. Запах гари не исчез, но отступил, оттеснённый розой на второй план, и если не подходить ко мне вплотную и не принюхиваться с дотошностью охотничьей гончей, можно было надеяться, что никто ничего не заметит. Перчатки были испорчены: на левой расплылось тёмное пятно сажи, которое никакой розовой водой не выведешь. Я стянула их, вывернула наизнанку, натянула снова, подвернув манжеты так, чтобы пятно оказалось внутри. Не идеально, но в полумраке бальной залы при свечах, сойдёт. Волосы, которые Мэри так старательно укладывала, частично рассыпались; я заколола их как могла, на ощупь, без зеркала, втыкая шпильки наугад и утешаясь мыслью, что в толпе и в движении никто не станет разглядывать мою причёску.
Экипаж остановился у дома на Беркли-сквер без пяти одиннадцать. Окна особняка леди Джерси сияли так, словно внутри горело не сто свечей, а тысяча, и золотистый свет, выплёскиваясь из высоких окон второго этажа, ложился на мостовую широкими полосами, в которых кружились мотыльки и оседала тонкая лондонская пыль. Из распахнутых дверей доносилась музыка, обрывки смеха, звон бокалов и ровный, непрерывный гул множества голосов. Вдоль тротуара теснились экипажи, и кучера, сбившись в кучку у фонаря, курили трубки и переговаривались вполголоса.
Мой наемный экипаж был скромнее прочих, но чист и достаточно приличен, и кучер, надо отдать ему должное, остановил его ровно там, где следовало, не слишком близко к парадному крыльцу, чтобы не выглядеть самоуверенно, и не слишком далеко, чтобы не выглядеть робко.
Я спустилась по ступеньке, расправила юбку, проверила серьги на ощупь, обе на месте, и сделала глубокий вдох, в котором смешались розовая вода, еле уловимый призрак гари и ночной лондонский воздух, пахнущий рекой, конюшней и жасмином из чьего-то палисадника.
У подножия лестницы, ведущей к парадным дверям, я оказалась плечом к плечу с джентльменом, который как раз выбирался из соседнего экипажа. Широкоплечий, грузноватый, в мундире, который сидел на нём так, словно был не надет, а вырос вместе с ним. Его лицо было обветренным, крупным, с мясистым носом и тяжёлой нижней челюстью, он напоминал не столько завсегдатая лондонских гостиных, сколько капитана торгового судна, по ошибке занесённого на бал.
Он выудил из кармана массивные золотые часы, посмотрел на циферблат, а затем на дворецкого, который уже положил руку на тяжёлую бронзовую ручку двери с видом человека, намеренного эту дверь закрыть, и чертыхнулся, негромко, но с такой флотской сочностью, что стоявший поблизости лакей вздрогнул.
Я поймала его взгляд и растянула губы в самую безмятежную из моих улыбок, ту, которую я берегла для случаев, когда всё вокруг рушится, а ты должен выглядеть так, будто пришёл на прогулку.
— Кажется, мы с вами безнадёжно опаздываем, — произнесла я, слегка склонив голову.
Он замер. Окинул меня быстрым взглядом человека, привыкшего оценивать обстановку в считаные секунды, от сбившейся причёски до вывернутых наизнанку перчаток, задержался, как мне показалось, на тёмном пятне у подола и, по всей видимости, принюхался, потому что его глаза, ярко-голубые на фоне загорелой кожи, вдруг весело блеснули.
— Черт меня дери, миледи, — хохотнул он, и в голосе его прокатился раскатистый, утробный смех, какой бывает у людей, привыкших перекрикивать шторм, — если вы не правы!
А затем предложил мне локоть с такой прямолинейной, бесхитростной учтивостью, какой не встретишь у завсегдатаев Бонд-стрит.
— Но Салли Джерси не посмеет захлопнуть дверь перед носом у дамы, которая, судя по запаху, только что брала на абордаж вражеский фрегат, — прибавил он, и усмешка его обнажила крупные, крепкие зубы, чуть пожелтевшие от табака.
Где-то в глубине квартала начали бить часы. Первый удар, гулкий и тяжёлый, покатился по Беркли-сквер, отражаясь от фасадов, и я сосчитала: раз, два, три…
— Вильгельм, герцог Кларенс, к вашим услугам, — представился он, и имя это, произнесённое буднично, упало между нами с весом, которого он, казалось, а у меня перехватило дыхание, — потому что Вильгельм, герцог Кларенс, был третьим сыном короля Георга, и рука, на которую я сейчас положу свою, была королевской кровью, и если через минуту мы войдём в эту дверь вместе, то завтра утром об этом будет знать весь Лондон, а к вечеру и пол-Англии в придачу.
— Идёмте же, — поторопил он, заметив мою секундную заминку и истолковав её, видимо, на свой лад, — пока нас не списали на берег за неявку.
Я положила руку на его расшитый золотом обшлаг, тотчас ощутив под пальцами жёсткую ткань мундирного сукна.
— Катрин, виконтесса Сандерс, — представилась я, и мой голос к моему собственному изумлению, прозвучал спокойно, с оттенком учтивой невозмутимости, который давался мне тем легче, чем сильнее колотилось сердце, потому что, кажется, я только что вытянула из колоды карту, которую не чаяла увидеть, и карта эта была козырной, и масть её была королевской, и входить в двери леди Джерси под руку с сыном короля, в платье, пропахшем пожаром, с сажей на перчатках и шпильками, воткнутыми наугад, было, вероятно, самым безрассудным и самым блистательным из всего, что я совершила за свою короткую лондонскую жизнь.
Глава 19
Стоило нам переступить порог, как меня едва не сбила с ног волна тепла, света и звука, такая плотная, что на мгновение я ослепла, оглохла и едва не задохнулась разом. Сотни свечей, горевших в хрустальных люстрах и бронзовых канделябрах, заливали парадную лестницу жарким золотистым светом, от которого мрамор ступеней казался медовым.
Глашатай, стоявший на верхней площадке лестницы, выпрямился при виде герцога так резко, что едва не опрокинул подсвечник, и голос его, поставленный, как
