Сделка равных - Юлия Арниева
— Чем?
— Коллинз говорит, дёгтем. Запах тяжёлый, густой, не спутаешь. Мы натаскали воды из бочек, залили, и, слава богу, до стен огонь не добрался, только ворота и часть забора…
Она запнулась, опустила голову, и прядь волос упала ей на лицо, спрятав глаза.
— Пока тушили, я откидывала горящие головни от стены. И… — она коротко, без улыбки, хмыкнула, — ругалась так, что Хэнкок, по-моему, подавился собственным языком, а Коллинз теперь довольно скалится, едва меня завидит.
Эббот надсадно рассмеялась, и в этом звуке было столько горечи и усталости, что я невольно вздрогнула.
— Когда я увидела пламя, — продолжила она, и голос её изменился, сделался глуше, словно она говорила уже не мне, а куда-то внутрь себя, — такая злость поднялась, что я…
Эббот замолчала, и я не стала торопить. По тому, как она сжала кружку обеими руками, я поняла, что она подбирается к чему-то, о чём не рассказывала никому и, быть может, не собиралась рассказывать и мне, пока этот проклятый огонь не вскрыл старую рану.
— Мой отец, — едва слышно заговорила мисс Эббот, — владел лавкой тканей на Хай-стрит в Гилфорде. Он возил из Индии, из Леванта, из Фландрии. Моя мать умерла, когда мне не было и трёх, я её не помню вовсе, только запах лавандового мыла на подушке, и то, может быть, я это выдумала. Отец женился снова, на дочери мелкого джентри из Суррея. Женщина с безупречными манерами и совершенно пустыми глазами, в которых ничего не отражалось, кроме её собственных расчётов. Через год родился Генри, мой сводный брат.
Она глотнула эля.
— Отец любил нас обоих одинаково. Он учил меня тому же, чему учил Генри. Счёту, письму, географии, немного латыни. Когда помощник в лавке заболевал, я стояла за прилавком.
— Вы были при деле.
— Я была при деле, — повторила она, и в голосе её мелькнула тень усмешки, впрочем мгновенно погасшая. — И у меня был жених. Томас Прайс, сын нотариуса из Гилфорда. Мне был двадцать один год, и всё складывалось так, как полагается.
Она опять замолчала. Факел на стене зашипел, плюнул искрой в лужу у порога и снова загорелся ровно, бросая на лицо Эббот рыжие, колеблющиеся тени.
— За месяц до свадьбы ночью в лавке случился пожар. Мы жили через две улицы, и меня разбудил колокол Святой Марии, звонарь увидел зарево с колокольни. Когда я прибежала, тушить было нечего. Ткани, миледи, горят быстрее дерева, а дерева там было предостаточно: стеллажи, прилавки, лестница на второй этаж, где хранились самые дорогие рулоны. Отец стоял на улице в одной рубашке и ночном колпаке, босиком на мокрой мостовой, и смотрел, как горит дело его жизни. Он не плакал, не кричал, просто стоял и смотрел, и лицо у него было такое, что я до сих пор иногда вижу его во сне и просыпаюсь. Через две недели он умер. Доктор написал в свидетельстве «сердечный удар».
— Приданое? — спросила я, уже предчувствуя ответ.
— Три тысячи фунтов, — произнесла Эббот. — После его смерти они исчезли. Мачеха утверждала, что деньги сгорели вместе с документами. Может статься, так и было. А может быть, она припрятала их загодя. Томас, узнав, что приданого нет, отказался от свадьбы. Письмом. Даже не приехал, не объяснился, просто прислал через посыльного конверт, в котором на полутора страницах изложил, что обстоятельства переменились и он вынужден пересмотреть свои намерения.
Она снова отхлебнула из кружки, и руки её уже не дрожали.
— Мачеха скоро нашла нового мужа, сыровара из Рединга, вдовца с домом и мастерской, она была ещё достаточно хороша собой. Полгода я прожила у Генри и его жены, но невестка… — она оборвала себя коротким, решительным жестом, как обрывают нитку зубами. — Это неважно. Я стала обузой. Генри, к его чести, не выставил меня, а дал денег и отправил в Лондон, где, по его разумению, одинокой женщине с образованием легче было найти себе применение, чем в Гилфорде, где все знали мою историю и где каждый взгляд на улице был пропитан липким сочувствием, от которого хочется вымыть лицо. Пять лет я прожила в пансионе, зарабатывая тем, что писала письма, прошения и жалобы для тех, кто не умел этого сам. За каждое письмо по шесть пенсов, за прошение в суд по шиллингу. Хватало на еду и на одну свечу в день, а иногда, если месяц выдавался удачным, на полфунта чая.
— А потом я предложила вам работу.
— Да… и снова этот огонь.
— Всё будет хорошо, мы справимся, — сказала я, ещё крепче сжав её ладонь. — Это моя вина, надо было нанять охрану в тот же день, когда привезли первые туши, а я понадеялась, что пока цех не набрал полную силу, мы не опасны, и была в этом неправа.
Мисс Эббот не ответила, лишь кивнула. И мы замолчали, глядя, как над Саутуорком медленно оседает сизая гарь, смешиваясь с речным туманом.
Минут через пять вернулся Дорс, ведя за собой четверых. Они вошли во двор один за другим и были похожи на Дика повадкой, такие же спокойные, кряжистые, с выражением глаз, какое бывает у людей, видевших шторм и знающих, что следующий шторм не вопрос «если», а вопрос «когда». Дик представил их коротко, по именам: Джек, Патрик, Оуэн и Малый Тед, который, вопреки прозвищу, был ростом с добрый платяной шкаф и шириною в плечах примерно с тот же шкаф.
Я поднялась с лавки и подошла к ним, кратко объяснив, что от них требуется: двое караулят ночью, двое днём, посменно. Никого постороннего на территорию не пускать, при любом происшествии немедленно посылать за мной на Кинг-стрит. Плата по десять шиллингов в неделю каждому, с надбавкой за ночные дежурства. Они переглянулись, коротко, почти незаметно, и Джек, самый старший из них, коренастый малый с обветренным, будто вырезанным из морёного дуба лицом и седеющими висками, произнёс одно-единственное слово:
— Сделаем.
Я повернулась к лавке, где мисс Эббот по-прежнему сидела, обхватив кружку.
— Домой. Отдыхать. Завтра будет длинный день.
— Но ворота…
— Ворота починят и без вас. Коллинз с помощниками останется здесь на ночь, охрана уже на месте. Вам нужно выспаться, мисс Эббот, потому что завтра я буду нуждаться в вас отдохнувшей и злой, а сегодня вы уже достаточно побыли злой за нас обеих.
Тень улыбки скользнула по её губам. Эббот поднялась, покачнувшись, и я подхватила её за локоть.
— Хэнкок, — позвала я, — проводите
