Убей меня, люби меня - Хэй Янь
Мэй Линь слегка улыбнулась и хотела что-то сказать, но, почувствовав, что не справится из-за хрипоты, сжала палочку и вывела на земле несколько иероглифов.
«Не при смерти. Разорваны меридианы. Прошу, господин, помогите».
Глаза лекаря внезапно загорелись, и он тотчас схватил девушку за запястье. Она покачала головой и попыталась сказать, что речь не о ней, но лекарь даже не обратил внимания. Через мгновение он отпустил руку, принюхался и с холодной усмешкой произнес:
– А ты, значит, просто так питаешься дурманом с земляной репой.
У Мэй Линь сжалось сердце. Не желая отвечать, она отдернула руку. Но ей все же нужна была помощь, поэтому, немного подумав, она разгладила ногой написанное, а затем начертила еще кое-что.
«Больно».
Лекарь приподнял бровь, медленно откинулся назад и нащупал за спинкой кресла простую глиняную трубку, какую курили многие деревенские старики. Однако он не зажег ее, а просто засунул в рот и два раза щелкнул языком.
– Лечить этим боль… – посмеиваясь, прокряхтел он. – Тот, кто посоветовал тебе такой отвар, небось, обиду на тебя держит. Хотя… Еще надо было придумать – смешать дурман с репой. Этот человек знал, что делает.
Губы Мэй Линь, и без того бледные, побелели еще сильнее. Ей вспомнились слова старого лекаря из Аньяна.
«Если будешь долго принимать земляную репу и дурман, можешь навсегда потерять голос. Будь осторожна, девушка».
Раньше она думала, что принц не знал о возможных последствиях. При мысли об обратном на душе стало глухо и пусто. Получается, он не случайно упомянул именно такое сочетание растений.
Насколько же сильна его ненависть, раз он дал ей столь хладнокровный, расчетливый совет? Мэй Линь долго задавала себе этот вопрос, но, так и не найдя ответа, лишь горько посмеялась над собой. Они провели вместе несколько недель, а она решила, что так будет всю жизнь. Ну не смешно ли? А самое глупое, что она до сих пор мечтает еще хоть раз увидеть ту самую улыбку – такую светлую, мягкую, безмятежную.
Как-то раз Мужун Цзинхэ сказал: «Если человек решит умереть глупцом – никто не сможет ему помешать». Теперь Мэй Линь мысленно согласилась с его словами. А затем криво усмехнулась: как же бережно она хранит в памяти даже случайно брошенные им фразы.
Девушка отмахнулась от тревожных мыслей и без малейших колебаний еще раз вывела на земле: «Прошу, господин, помогите».
Хотя Плешивый держал маску безразличия, на деле он все это время пристально следил за ее лицом. Увидев, как она пишет, он прикусил мундштук трубки и сказал:
– Раз уж сама пришла, то, наверное, знаешь о моих условиях.
«Какие у него могут быть условия?» – с недоумением подумала Мэй Линь. Если верить слухам, которые она собирала всю дорогу, этот человек лечит всех подряд – и людей, и скотину. Придешь без денег – попросит вместо оплаты миску похлебки да ломоть кукурузной лепешки. Именно из-за отсутствия строгих принципов и отталкивающей внешности он и не прославился за пределами ближайших деревень, хотя был искусным лекарем. Ведь тот, у кого есть деньги, не станет доверять свое здоровье врачу, которому без разницы, кого лечить – людей или скот.
Решив, что лекарь с такой репутацией и навыками вряд ли станет требовать то, чего нельзя достать или сделать, Мэй Линь вывела на земле ответ.
«Господин, я согласна на любые условия».
Плешивый безотчетно потянулся рукой к бороде, но нащупал лишь гладкую кожу и только тогда вспомнил, что недавно, возясь с огнем, опалил себе усы и бороду. Пальцы его на миг застыли, но потом заскребли по редкой щетине на подбородке.
– Я человек простой, только не люблю, когда добро пропадает зря, – лениво протянул он, щурясь на яркое солнце. – Вижу, что жить тебе осталось недолго. Так вот, если я тебе помогу, принеси-ка и мне пользу – поживи здесь, напитай для меня меридиановый нефрит.
«Напитать нефрит?» – не поняла Мэй Линь. Ее не тревожили слова о том, сколько ей осталось, но нельзя же было так сразу соглашаться жить у старика. Она решила пока помолчать и послушать.
– Чтобы напитать нефрит, я буду использовать твою ци и кровь, – терпеливо пояснил лекарь. Его пальцы все никак не унимались: от подбородка добрались до макушки, и с головы его посыпались белые чешуйки.
Брови Мэй Линь чуть сдвинулись: неужели он хочет, чтобы платой стала ее собственная жизнь? Но тут лекарь произнес:
– Мне твоя жизнь ни к чему. Сколько тебе суждено прожить – столько и проживешь.
С виду он казался обычным грубоватым стариком, но взгляд его был на редкость проницателен, и мысли других он угадывал почти безошибочно.
Мэй Линь улыбнулась и уверенно кивнула. Даже если бы лекарь не выдвинул такое условие, она все равно вернулась бы к нему после исцеления Мужун Цзинхэ. А вдруг он и ее саму сможет вылечить?
А что до принца… Похоже, их дороги скоро разойдутся.
Мэй Линь всегда знала: усилие не гарантирует награды, и в этом мире на добро слишком часто отвечают злом. Но когда за стенами Аньяна девушку окружило кольцо преследователей, сердце ее все равно сжалось от боли.
Повсюду виднелись розыскные листы с ее портретами, нарисованными углем. Там ясно и четко значилось: тайная шпионка из Аньчана, обвиняемая в покушении на правителя Цзинбэя…
Силы покинули Мэй Линь. Покорно опустив руки, она позволила связать их у себя за спиной и забрать кинжал, который, впрочем, никогда и не был ее собственностью. В ушах звучал не то яростный, не то жалобный плач Плешивого, который колотил себя кулаком в грудь. Несмотря на ледяную пустоту в душе, Мэй Линь все же почувствовала легкий укол вины. Глупо так погубить себя, но еще хуже увлечь за собой другого.
Тюремная повозка с громыханием ехала по широкой дороге уже пять дней, и казалось, будто конца этому пути не будет никогда.
Мэй Линь сидела в углу повозки и дрожала. Без снадобья из дурмана и репы приходилось худо: тело терзала такая жуткая боль, что девушка не могла даже поднять голову.
Плешивый сидел напротив нее. Первые два дня он без конца ворчал и сетовал на судьбу, но потом сделался прежним – равнодушным и ленивым. Оружия при нем не было, а остальные мелочи у него не забирали, и теперь он с трубкой во рту выглядывал в окно и глазел на прохожих, будто те были диковинными зверьми. Впрочем, они отвечали такими же заинтересованными взглядами.
– Эй, ты там как, живая? – наконец не
