Мама для Солнышка, или Как воспитать дракона - Лия Совушкина
— Мы пройдём через это, — сказал он. — Вместе.
Глава 40
Глава 40
Утро после того злополучного завтрака наступило слишком рано, словно кто-то подтащил его к окнам за края, не дав дому отдышаться. Свет висел низко, тускло, будто и он чувствовал, что в стенах ещё не рассеялся вчерашний холод — тот самый, что вошёл вместе с Элейной.
Я проснулась от ощущения, будто тишина держит меня за плечи. Не пустая тишина — настороженная. Дом затаился, как зверь в сумерках, прислушивающийся к треску ветки. Вода в кувшине была ледяной, и я держала ладони под тонкой струёй дольше, чем нужно, позволяя холоду собрать мысли в упорядоченный узел. Волосы заплела туже, чем обычно, затянула шнуровку платья до предела — как будто одежда могла стать бронёй.
Коридор встретил меня полумраком. Я едва сделала пару шагов, как увидела Мари — бледную, со вздёрнутыми плечами и неприлично сжатыми губами, будто она пыталась удержать в них лишние слова.
— Что случилось? — спросила я тихо.
Мари приблизилась почти вплотную и прошептала так, будто стены могли донести разговор до второго этажа:
— Милорд с утра в гневе…, но это не тот гнев, который видено с первого взгляда. Он… слишком спокойный. Как шторм, который ушёл под воду. И все боятся дышать громче.
Тихий дракон — всегда опаснее ревущего.
Кабинет был распахнут. Я остановилась в дверях, держась за ручку, словно она могла удержать равновесие. Дориан стоял у окна — спиной ко мне, руки за спиной, плечи натянуты, как струны. Сквозь стекло падал сероватый свет, и он выглядел так, будто собирался взлететь и разнести полнеба.
— Дориан? — тихо позвала я.
Он повернулся. Его взгляд был тяжёлым — не как камень, а как ртуть: блестящая, опасная, упругая. В нём не было ярости, но было что-то похуже — подавленная, ледяная решимость.
— Лили, — сказал он. — Закрой дверь.
Я послушалась, и щелчок замка прозвучал необычно громко.
— Что она сделала? — спросила я, чувствуя, как растёт тревога.
Он провёл ладонью по лицу, прикрыл на миг глаза — будто пытаясь уговорить себя не разнести весь дом пламенем.
— Она уже начала играть.
— Что именно?
Мужчина взял письмо со стола. Плотная бумага, сургуч, герб империи — всё это выглядело чужим в его руках.
— Ночью она отправила во дворец письмо. Императору. В котором утверждает, что я удерживаю дочь против её воли.
Меня ударила волна холода.
— Но… это же…
— Ложь, — рявкнул Дориан — резко, почти в отчаянии. Затем сразу сдержался. — Прости. Я… не на тебя.
Он опустился на край стола, сжимая письмо так, будто хотел раздавить.
— Из-за её родства с императорским советником, из-за нашего прошлого брака — её слова имеют вес. Гораздо больший, чем должны.
Я села в кресло, потому что иначе ноги меня подвели бы.
— Что теперь? — прошептала я, не понимая, как быть.
Он поднял на меня взгляд, который я ещё никогда не видела — растерянный.
— Император вызывает меня. Немедленно.
По комнате разлилась тишина — густая, как разлитая смола. Во дворец. Оставить дом. Оставить нас. И оставить Элейну здесь без контроля.
— Она хочет, чтобы ты уехал, — сказала я тихо, чувствуя, как слова сами становятся острее. — Чтобы остались только она и Люми.
— Я знаю, — глухо произнёс Дориан, подходя ближе.
— Ты… поедешь? — голос предал меня — дрогнул, хоть я и пыталась сдержаться.
Он остановился в шаге от меня. На его лице шла внутренняя битва: долг — и… что-то другое. Что-то, что делало мои дыхание и мысли слишком неровными.
— Скажи мне, — едва слышно произнёс Дориан, — что бы сделала ты?
Я ответила сразу, без колебаний:
— Осталась бы.
Дориан закрыл глаза на мгновение — будто это слово и было тем, чего он ждал, но боялся разрешить себе. Когда снова посмотрел на меня, в его взгляде появилась ясность.
— Лили…
Он поднял руку — не спеша, осторожно, будто проверял, не отступлю ли, — и коснулся моей щеки. Его пальцы были тёплыми. Опасно тёплыми.
— Я должен был поехать, — сказал он тихо. — Это правильно, и так заведено, но я не оставлю вас с ней.
Кожа под его пальцами вспыхнула тонким жаром. И я поняла, что это решение — не проявление упрямства. Это инстинкт защитить. Нас.
— Это риск, — прошептала я.
Он слабо улыбнулся — устало, но искренне.
— Я рискую своим положением. Но если уеду — рискую вами.
Я почувствовала, как дыхание стало тяжелее. Дориан отошёл на шаг, будто боялся сказать лишнее и начал нервно ходить по комнате.
— Я осознал одно, — сказал дракон, упёршись ладонями в стол. — Она вернулась не ради Люми.
— А ради чего?
Он медленно обернулся ко мне.
— Ради меня.
Слова упали между нами как камень в глубокую реку, круги от него разошлись по всему дому.
— Но ты сказал… — начала я.
— Да. Я не люблю её. Совсем. Но… такие люди не возвращаются ради любви. Они возвращаются ради контроля. И ревности.
Меня обдало холодом. Настоящим.
— Она боится потерять власть, — сказал мужчина. — И видит в тебе угрозу.
Я проглотила ком в горле.
— Но я… только воспитательница.
Он резко повернулся — будто эти слова его задели.
— Нет, — твёрдо сказал Дориан, — Не только.
Он подошёл ближе, взял мою ладонь, провёл пальцами по её внутренней стороне. В этом жесте было слишком много запретного и честного.
— Ты часть моего дома. Моей семьи. И та, благодаря кому здесь снова можно дышать. — Взгляд задержался на моих губах на долю секунды — слишком долго. — И ты та, кто…
Но он не успел договорить. В дверь постучали. Резко. Без паузы. Я вздрогнула — словно кто-то бросил в комнату острый ледяной кусок.
— Элейна, — сказал он. В голосе — металл. — Чувствую её.
И действительно. Дверь распахнулась без разрешения. Элейна вошла так, будто эта комната принадлежала ей. Позвоночник прямой, подбородок чуть приподнят — идеальная статуя гордыни.
— Ну вот, — произнесла она сладко. — Ты получил письмо. Ты решаешь, на сколько дней покинешь дом? Мне нужно
