Зов Водяного - Ольга ХЕ

Аверьян Карпович Твердило — союзник семьи — вошел в горницу так, будто пришел зайти только «на минутку», а остался — навсегда. Он был высокий, сухой, как сушеная рыба; на правом виске у него поблескивал старый шрам — белый, будто кто-то провел ножом по тесту и оно запеклось. Пальцы — длинные, и на каждом — узкий серебряный обруч с черной полоской. Глаза — цвета болотной воды в пасмурный день. Про него говорили: «любит порядок», «не терпит болтовни», «любит, когда платят вовремя», «любит, когда смотрят вниз». Людей он ломал не кнутом, а словами — и то было хуже.

— Так это, значит, невеста? — спросил он, не обращаясь ни к кому, а ко всем. В горнице пахло валяной шерстью — его шуба еще не успела отдать улицу. Он посмотрел на Арину — недолго, ровно столько, чтобы понять, не сколько она стоит, а сколько на ней заработаешь. — Да, Савелий Ефимович, ты не ошибся. Лицо — как чистая дощечка. На чистой удобно писать.

У Арины на миг сжались пальцы — до боли, до скрипа. Дуня, стоявшая у стены, едва заметно качнула головой: «молчи». А Савелий улыбнулся — вежливо, но с той маленькой складкой между бровей, которая у него появлялась, когда счеты не сходились.

— Слово — слово, Аверьян Карпович, — сказал он. — Мы люди договорные. И наши берега одной воды касаются.

— Наши берега — да, — холодно согласился Твердило. — А воды — у всякого свои. — Он обвел горницу взглядом, задержался на целом кувшине вина и на тонкой фарфоровой чашке у стены. — Поговорим. А девица пусть идет. Женские разговоры — для женских ушей. Мы с тобой — о делах.

Арина вышла. Колени у нее были — как не свои; под подошвами жесткая половичка вдруг стала мягкой, будто тем же пальцем по ней провели и она провалилась. За дверью она остановилась, прижалась лбом к стене. В ухо ударяли приглушенные голоса — два камня да третий, который не виден: отец, гость и — вода, что, казалось, стояла у порога и слушала.

— Приданое — по списку, — твердо говорил Савелий. — Срок — после Воздвижения. Крестьяне — за нами. За деньги — ответим. А ты — за навигацию. Чтоб пароходы твои не толкались с нашими баржами, чтоб товар шел — не плыл.

— И еще, — вмешался Аверьян. — Твои люди ходят к иве? Ну... — он щелкнул пальцами, как отгоняют муху, — с горшочком сладкого. Не надо много. Кто много — того вода помнит.

— Я и так не щедр, — сухо сказал Савелий. — Щедрость с водой — как жир с угрем.

Арина попятилась. Она знала — ее судилище идет за закрытой дверью; и ее судьба — как новая печать на барреле. Она не хотела смотреть, не хотела думать. Хотела — туда, где шум; туда, где ветка, случайно упав, делает круги.

Она пробралась к задней двери, выскользнула во двор. Деревья, только что медные, превращались в черные; дым из трубы лип ко всем углам. У пристани в темноте покачивались лодки, и скупо постукивал о столб верткий спасательный круг — новый, еще не наученный жизни. Арина остановилась у бочки с дождевой водой — та, казалось, дышала: в нее падали редкие капли с крыши, и каждая оставляла свой маленький мир.

Она пела тихо. Так тихо, что, если бы кто спросил — «пела ли?», — любой бы ответил: «нет». Но пела. Голос шел прямо из груди — тонкой струйкой, как ползет по стеклу капля, оставляя чистую дорожку. Он позвал — не кого-то, а саму возможность, что где-то рядом, но никогда не подходит. На голос села тишина. Дробно тикал где-то в доме настенный ходик, и даже он, казалось, стал мягче.

— Девка, — прошептал кто-то за бочкой.

Арина вздрогнула, чуть не упала. Из тени вышел Федька-посыльный — тонкий, как осинка, с носом-ножиком, на котором всегда блестела капля. Он держал в руках обрывок бечевки, как будто он собирался сейчас привязать к ней луну.

— Чего ты, Федя? — шепнула она, и на шепот со стены посыпалась сухая травинка.

— Ты... — он смутился и уставился себе под ноги, на свои босые пальцы. — Ты не пой так. А то... слышат. Вон Пахом говорит: конь у него ухом ворочал, когда ты завела. И у меня... — он ткнул себе в грудь, как будто у него там было что-то живое. — У меня — как будто рыба хвостом.

Арина рассмеялась, но тихо, чтоб никто не услышал их двоих.

— Иди, Федя, — сказала она мягко. — Слышат, да ничего. Никто не умрет от моего голоса.

Федька еще немного помялся, глянул на реку — и убежал, как ветер. Арина осталась. И опять — слушала. Где-то под берегом вздохнуло. Не ветка, не рыба — так не вздыхают живые. Она отступила на шаг, вдруг очень ясно вспомнила отцовское «не смотри в воду долго» — и спрятала руки за спину, чтобы не тянулись.

— Арина! — Дунин голос выскочил из темноты, как спичка. — Куда ты? Хозяин тебя кличет.

— Иду, — сказала она и обернулась к дому. Задняя дверь подалась, скрипя, и в этом скрипе было все — и старая щепа, и чужое «надо», и ее собственное «не хочу».

В горнице пахло клюквенным квасом и теплым воском. Аверьян стоял у окна спиной; его профиль резко выделялся на фоне темного стекла — его нос, как старый крюк. Савелий сидел за столом, вытянув на стол ладони — тяжелые, как два якоря.

— Иди сюда, — сказал отец, не поднимая глаз. — Сядь.

Арина села. Она слышала, как у нее в висках кровь бьет редко и глухо — как в бочку. Голос Аверьяна был ровным.

— Жена мне нужна не для песен. Дом — это не птичник. — Он чуть как будто усмехнулся. — Знаю, говорили, ты голосом богата. Петь будешь — по моему слову. А остальное — то, чему тебя, небось, научили. Хозяйство. Счет. Тишина.

— Тишина у нас будет, — сказал Савелий, как ставит подпись.

Арина подняла глаза — и увидела свое лицо в темном стекле окна. Оно было бледное, как несоленый хлеб, и с двумя темными местами — глазами. Эти глаза смотрели куда-то в сторону, туда, где вода.