Ярл для чужеземки - Сур Шамс
Меня выгонят. В лес. На холод. На смерть.
Паника, острая и слепая, сжала горло. Нет. Нет-нет-нет. Я не умру здесь. Я не могу. Мой взгляд метнулся по сторонам, ища спасения, хоть что-то, что могло бы меня выручить. И он упал на полку, где стояла груда старой посуды. Среди нее был разбитый глиняный кувшин — два крупных осколка и несколько мелких.
Я не думала. Действовала на чистом инстинкте. Рванулась вперед, протиснулась между замершими женщинами и схватила осколки. Все взгляды уставились на меня. Торвин нахмурился, его рука непроизвольно двинулась к рукояти ножа на поясе.
Я подняла обломки, показывая ему, потом сжала их вместе, изображая целый кувшин. Тыкала пальцем в трещины, потом в себя, в свой лоб, изображая мысль, потом снова в трещины. Я делала вид, что намазываю на них что-то невидимое, а потом снова крепко сжимаю, широко улыбаясь и показывая на воображаемый целый кувшин. Моя пантомима была ужасной, клоунской, но это было все, что у меня было.
— Я могу починить! — выдохнула я по-английски, забывшись. — Понимаешь? По-чи-нить! Сделать снова целым!
Торвин наблюдал за моим кривлянием с каменным лицом. В его глазах не было ни понимания, ни интереса. Была лишь усталая неприязнь к этому дурачеству. Я чувствовала, как горит от стыда и отчаяния каждое мое волокно. Вот-вот, и он махнет рукой, и меня выбросят прочь.
Но вдруг его взгляд на секунду задержался на моих руках. На моих пальцах, которые так ловко чистили овощи и мешали похлебку. Он видел, что эти руки умеют работать.
Он медленно, неохотно кивнул. Всего один раз.
— У тебя есть время до заката, — произнес он, и на этот раз я поняла каждое слово. Он развернулся и вышел, унося с собой давящую тишину.
Облегчение, острое и головокружительное, чуть не свалило меня с ног. Я сделала это. Я выиграла отсрочку!
Но тут же реальность нанесла свой удар. Эпоксидка. У меня нет никакой эпоксидки! Где мой рюкзак? Моя сумка? Там был ремонтный набор, там было все! Я огляделась по сторонам с нарастающим ужасом. Его нигде не было. Его, должно быть, отобрали, когда я была без сознания. Или выбросили. Или украли.
До заката. Часы пошли. А у меня на руках были лишь два куска глины и безумная, отчаянная идея, которая рассыпалась в прах, как только я попыталась ухватиться за нее.
* * *
Торвин вышел из длинного дома, и холодный воздух ударил ему в лицо, смывая запах дыма и людской немочи. Он провел рукой по лицу, чувствуя тяжесть каждой мышцы. Глупая девица. Еще один рот, который нужно кормить, еще одна проблема, которую нужно решать.
Ее пантомима с кувшином была смешна. Но что-то в ее глазах, когда она работала на кухне… Какая-то яростная, отчаянная целеустремленность. Такое он видел только у лучших своих воинов перед битвой. Но не в глазах чужеземки, которая должна была бы плакать и молить о пощаде.
Он дал ей время. Не потому, что верил в ее способность чинить горшки. А потому, что хотел посмотреть, на что она способна. На что она готова, чтобы выжить. Это было любопытно. Как наблюдать за зверем в ловушке.
Он бросил взгляд на слабеющее зимнее солнце. До заката оставалось несколько часов. Посмотрим.
* * *
Отсрочка, которую я выторговала, висела на мне тяжелым грузом. До заката. Эти слова отбивали такт в висках, сливаясь с бешеным стуком сердца. Эпоксидка. Мне нужна была эпоксидка. Или суперклей. Или волшебство. Но поскольку с волшебством у меня явно не сложилось, оставался только вариант со старым добрым химическим склеиванием.
Я металась по кухне, пытаясь делать вид, что помогаю, но на самом деле бросая дикие взгляды по углам. Мой рюкзак! Где же он? Его не было ни среди кухонной утвари, ни в углу, где складывали всякий хлам. Женщины, видя мое беспокойство, только хмурились и отворачивались, принимая меня за сумасшедшую.
Слезы злости и беспомощности подступали к глазам. Выскочила во двор, озираясь. Может, его просто выбросили? Принялась обыскивать груды мусора у частокола, роясь в объедках и щепках, не обращая внимания на грязь и на косые взгляды стражей. Ничего.
И тогда я увидела его.
Мой синий, потертый рюкзак с знакомой нашивкой-смайликом висел на поясе у молодого воина. Того самого, что вчера с таким ужасом от меня отпрянул. Сейчас он сидел на бревне с приятелями и хвастался, размахивая моей же термокружкой. Он тыкал пальцем в молнию, показывая, как она «диковинно» двигается, потом достал оттуда пачку салфеток и стал сдувать их по одной, вызывая хохот у окружающих.
Кровь ударила в голову. Вся моя жизнь была в той сумке! Мой паспорт, телефон, зарядка, косметичка, тот самый ремонтный набор… Мои последние крохи старого мира.
Я не думала о последствиях. Подбежала к нему и, задыхаясь, начала тыкать пальцем в рюкзак, потом в себя, пытаясь объяснить:
— Мое! Это мое! Дай! — я повторяла это на своем языке, на ломаном древнескандинавском, который сама же придумала: «Минн! Þetta er minn!»
Воин по имени Эйнар, как я позже узнала, сначала опешил. Потом его лицо расплылось в ухмылке. Он что-то сказал приятелям, и те загоготали еще громче. Он снял рюкзак с пояса и повертел его перед моим носом, дразня, как котенка мышкой.
— Хочешь? — спросил он на своем языке, и по тону было ясно, что это насмешка. — А что ты дашь взамен, дух говорящий?
Попыталась схватить его, но он легко отшатнулся, а его друг грубо толкнул меня в плечо. Я отлетела, споткнулась и упала в грязь. Смех стал еще громче. Эйнар с презрением швырнул рюкзак обратно себе на колени, достал оттуда мой телефон и начал показывать, как его «зеркальная сторона» (он принял черный экран за зеркало) отражает его рожу.
Я сидела в холодной жиже, смотря, как он уничтожает последние остатки моего прошлого, и меня трясло уже не от холода, а от бессильной ярости. Слезы текли по лицу, смешиваясь с грязью. Все было кончено. Надежды не было.
И тут мой взгляд упал на группу детей, игравших неподалеку. Они сидели на корточках и бросали что-то темное и липкое на камень, а потом с азартом следили, как это прилипает или отскакивает. Я присмотрелась. Это были кусочки засохшей смолы. Они играли в нее, как в камешки или в кости.
Идея ударила меня с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Смола! Натуральный клей! Ее использовали веками для самых
