Ярл для чужеземки - Сур Шамс
Три слова. Еда. Вода. Опасность. Не самый обнадеживающий словарь, но это было что-то. Это была ниточка. Я повторяла их про себя, как мантру, боясь забыть. *Matr. Vatn. Hætta.*
Мой живот предательски заурчал, напоминая, что последний раз я ела сто лет назад в другом мире. Жажда склеивала горло. Сглотнула, но стало только хуже.
Время текло медленно, капая, как вода с крыши где-то наверху. Я сидела, обняв колени, и слушала, как стражники говорят о чем-то своем, снова и снова выхватывая знакомые звуки. Уже почти различала интонации.
И тут шаги приблизились к загону. Щель между бревнами затмила тень. Молодой парень, один из тех, что были у телеги. Он посмотрел на меня, на мою явную жалкость, на дрожь, которую я уже не могла скрыть. Его лицо, под щетиной, было не таким суровым, как у других. В его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.
Он что-то буркнул своему напарнику, старику, который только фыркнул в ответ. Парень исчез, а через мгновение его рука просунулась в щель. Что-то круглое и плоское упало рядом со мной. Черствая, грубая лепешка.
Я уставилась на нее, не веря своим глазам. Потом рванулась вперед, схватила ее и судорожно отломила кусок. Она была жесткой, безвкусной, но это была еда. Жизнь.
Инстинкт и простая человеческая благодарность пересилили страх. Я подняла голову, посмотрела в щель, за которой угадывалось его лицо, и выдохнула первое, что пришло на ум. То, что я тысячу раз слышала в исторических фильмах. Я сжала все свое старание в одно слово, пытаясь выговорить его правильно на этом странном, полузнакомом языке.
— Такк… — голос мой хрипел и срывался. — Такк фыр…
Я хотела сказать «спасибо». *Þakk fyrir*.
Но я не закончила. Молодой стражник вдруг отпрянул от частокола, как ошпаренный. Его глаза округлились от чистого, неподдельного ужаса. Он что-то быстро и испуганно пролепетал, крестясь дрожащей рукой так, будто отгонял нечисть. Его напарник поднялся с лавки, хмуро спросив, в чем дело.
И тогда я расслышала его шепот, шипящий от страха:
— *Hún talar tungu anda*! Она говорит на языке духов!
Его тень метнулась прочь, а я осталась сидеть в грязи с куском хлеба в руке, понимая только одно: моя попытка быть вежливой сделала только хуже. Гораздо хуже.
* * *
Старший стражник, Грим, хмуро наблюдал, как юный Эйнар отскакивает от загона, белый как полотно.
— В чем дело, щенок? — проворчал он, поправляя секиру на поясе. — Увидел мышь?
— Она… она заговорила, — выдавил Эйнар, все еще крестясь.
— Ну и что? Пленники иногда говорят. Ругаются, плачут. Обычное дело.
— Нет! — Эйнар потряс головой, глаза его были по-прежнему дикими. — Не на нашем! На каком-то другом… древнем. Колдовском. Я слышал! «Такк», сказала она. Это же из старых сказаний! Так духи благодарность выражают!
Грим фыркнул и плюнул в сторону загона.
— Духи. Выдумал. Просто южанка какая-нибудь, у них там наречий десятки. И язык у них мягкий, противный.
— Но она посмотрела на меня так… сквозь меня! — настаивал Эйнар.
— Перестань нести чушь, — отрезал Грим, но сам украдкой glanced в сторону частокола. Всякое бывало. Земля старая, полно всякой нечисти. Может, парень и не совсем дурак. Надо будет доложить старейшинам. На всякий случай. А то, не дай боги, еще и правда какая напасть приключится.
* * *
Ночь наступала стремительно, как черная, тяжелая штора, и несла с собой не просто прохладу, а настоящий, колючий мороз. Воздух звенел от холода, и каждый мой выдох превращался в маленькое облачко пара, которое тут же растворялось в темноте. Дрожь стала моим вторым я, постоянной и неконтролирумой. Зубы выбивали дробь, от которой гудели виски. Промокшее платье стало ледяной броней, впиваясь в кожу тысячами холодных игл.
Мысли путались, сознание заволакивало мерзкой, липкой пеленой. Я знала, что это признаки переохлаждения. Знакомое чувство из того похода в Карелию, когда мы с друзьями попали под дождь и не смогли как следует просушиться. Только тогда у нас была палатка, спальники и шанс дойти до машины. Здесь не было ничего. Кроме грязи, тощих коз и высокого частокола.
Смерть. Она вдруг стала не абстрактной угрозой, а чем-то очень реальным и физическим. Она сидела у меня за спиной, дышала ледяным дыханием мне в шею. Я умру здесь. В этом вонючем загоне. Никто не узнает. Никто не придет.
Отчаяние было таким густым, что его можно было потрогать. Бессильно опустила голову на колени, уже почти смирившись. И тут мой взгляд упал на коз. Они вели себя странно. Вместо того чтобы разбрестись по загону, они обе жались в одном углу, в самом дальнем, и явно наслаждались, устроившись там поудобнее. Почему именно там?
Присмотрелась. И увидела то, что не замечала раньше. Оттуда, из-под земли, поднимался едва заметный, колеблющийся пар. Очень слабый, его можно было разглядеть только в луче лунного света, падавшем как раз на то место. И земля там выглядела темнее, почти черной.
Мозг, заторможенный холодом, с трудом выдал ассоциацию: геотермальный источник. Тепло земли. Фумаролы. Кисловодск, экскурсия на Малый Седло… Горячая земля…
Адреналин снова влил в жилы жгучее тепло. Я поползла. Не вставая, по-пластунски, отталкиваясь онемевшими руками. Козы насторожились и недовольно задвигались, но не ушли. Доползла и сунула руку в землю там, где они лежали.
И чуть не закричала от облегчения. Земля была не просто теплой. Она была горячей! Обжигающе горячей у самой поверхности. Это было крошечное пятно, не больше метра в диаметре, но его было достаточно.
Я забыла про все. Про боль в руках, про страх, про приличия. Начала рыть. Грубой, разодранной в кровь, немеющей рукой отгребала верхний слой земли, копала глубже, к источнику тепла. Грязь забивалась под ногти, пачкала лицо, но я не останавливалась. Рыла, пока не обнажила участок влажной, дымящейся почвы, от которой шел ощутимый жар.
Потом просто рухнула на него всем телом, прижавшись к спасительному теплу, как к единственному другу во всем этом безумном мире. Дрожь постепенно стала утихать. Ледяные тиски, сжимавшие грудь, ослабели. Я была грязная, мокрая, напуганная, но я не замерзала. Я выживала.
Усталость и истощение взяли свое, провалилась в тяжелый, беспокойный сон, прижавшись щекой к теплой земле.
* * *
Утро пришло с резким, визгливым криком. Открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого солнечного луча, пробивавшегося сквозь щели. Надо мной стояла женщина. Не молодая, с лицом, испещренным морщинами,
