где когда-то пела при полной луне. Луна и сейчас была полная — огромная, жёлтая, как спелая тыква, низко висящая над старыми дубами. Свет её заливал траву, дорожки, кусты сирени, и всё вокруг казалось серебряным. А надо мной стоял ректор. Ульрих ван Гроттен. Огромный, плечистый, с седыми усами, торчащими в лунном свете. Он держал меня на руках вместе с одеялом, как ребёнка, и смотрел на меня. Я хотела что-то сказать, но он не дал. Он опустил меня на траву, бережно, аккуратно, прямо в одеяле, как в коконе, отошёл на несколько шагов — и обернулся медведем. Это было не так, как в прошлый раз. Тогда он вышел из темноты медленно, осторожно, будто спрашивая разрешения. Сейчас он обернулся прямо передо мной, без страха, без сомнений — и огромный тёмный зверь встряхнулся, поднял голову к луне и вдруг, как маленький медвежонок, повалился на спину и начал кататься по траве. Он перекатывался с боку на бок, лапы его болтались в воздухе, он фыркал, чихал, урчал, тёрся спиной о землю, и в каждом его движении было столько счастья, столько свободы, столько чистого, незамутнённого восторга, что я засмеялась. Я хохотала, сидя в своём одеяле посреди ночного сада, и смотрела, как огромный медведь, гроза студентов и лучший артефактор королевства, ведёт себя как щенок, которого первый раз выпустили на траву. Потом он подполз ко мне на брюхе и ткнулся носом в ладонь. Я погладила его по голове, почесала за ухом, провела пальцами по густой шерсти на загривке. Он заурчал. Громко, низко, утробно — так урчат коты, только кот не мог бы урчать так громко. Я гладила его, а он закрывал глаза и прижимался головой к моей руке, и это было самым странным и самым правильным, что случалось со мной в этом мире. Потом он вдруг поднялся, подошёл ко мне сбоку и осторожно, зубами, подхватил край одеяла. Я поняла. Я села ему на спину, вцепилась в густую шерсть, и он повёз меня по саду. Не спеша, шагом, иногда переходя на лёгкую рысь. Ветер свистел в ушах, луна светила в глаза, деревья проплывали мимо, как во сне. Я смеялась, он фыркал, и мы сделали круг, другой, третий — пока он не остановился на той самой поляне, где я когда-то пела свои песни.Я слезла с его спины, встала босиком на прохладную траву и запела. Негромко, уже не в полный голос — горло саднило от смеха и ночного воздуха. Я пела ту самую песню. Про степь, про волю, про любовь, которая приходит незваной. Медведь сидел передо мной и слушал, склонив голову набок. Луна стояла прямо над нами, огромная, круглая, и весь сад был залит её светом. Когда я допела, он встряхнулся, шагнул в тень деревьев — и через мгновение из тени вышел человек. Ульрих. В рубахе, босиком, с растрёпанными волосами и усами, которые всё ещё топорщились. Он подошёл ко мне, остановился в шаге. А потом обнял. Крепко. Так, что я почувствовала, как бьётся его сердце — сильно, мощно, часто. — Я не отпущу тебя, — сказал он тихо. — Ты понимаешь? Не отпущу. Ты — моя пара. Я это понял. Может, не сразу. Может, слишком долго упирался. Но теперь всё. Ты моя. И я тебя никуда не отпущу. Я стояла в его объятиях, прижимаясь щекой к его груди, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не жар горна, не огонь магии — а простое, человеческое, бабье тепло. То самое, которое я не чувствовала с тех пор, как умер Степан. Я подняла голову, посмотрела на луну, на звёзды, на его усы, серебрящиеся в лунном свете, и сказала: — Хорошо. Не отпускай. Луна была большая. Очень большая. Сад был тих и прекрасен. А мы стояли вдвоём на поляне — огромный медведь-оборотень и зелёная орчанка с клыками, — и всё было так, как должно быть. И всё только начиналось.
