Кузнец в юбке. Книга 1
Пролог.
Родилась я в станице Кисляковской аккурат в тот год, когда по всей Кубани саранча прошла и сожрала всё подчистую. Мать потом говорила: «Ты, Верка, видать, вместо саранчи уродилась — такая же голодная до жизни». И права была, царство ей небесное. Отец мой, Афанасий Ильич Горобец, был кузнецом. Фамилия наша — Горобец, что значит «воробей», но характером мы все были орлы. Отец говорил: «Воробей — птица живучая. Где хочешь выживет. И мы такие же». Кузня его стояла на краю станицы, и дым из трубы видно было за версту. С детства я туда бегала, как другие девки бегают на речку или на посиделки. Сидела в углу на мешке с углём и смотрела, как отец работает. А он пел. Всегда пел, когда ковал. И молот у него стучал в такт песне — дзынь-дзынь-дзынь. И запах этот — горячего металла, окалины, угольного дыма — для меня был лучше всяких духов. Мать ругалась: «Афоня, ты чего девку к кузне приучаешь? Кто её замуж возьмёт с руками в окалине?» А отец только посмеивался: «Возьмут, Дуся. Нашу Верку за милую душу возьмут. Потому что она не просто баба — она работница». Сыновей у них не случилось. Бог дал только меня, и то слава богу — мать тяжело рожала, чуть не померла. Так что я стала отцу и за сына, и за дочь. Лет с десяти уже мехи раздувала. К двенадцати — гвозди выпрямляла. А в пятнадцать сама подкову сковала, да так, что отец прослезился и сказал: «Ну всё, Верка. Теперь ты — кузнец. Не хуже моего». В сорок первом мне семнадцать стукнуло. Отца на фронт не взяли по возрасту и по брони — кузнецы в тылу были нужны не меньше, чем солдаты на передовой. Но мужиков из станицы повымели подчистую. Остались старики, бабы да дети. И вот тогда я встала к наковальне уже не как отцова помощница, а как полноправный кузнец. Работали мы на износ. Спали по три-четыре часа. Ели что придётся — мать умудрялась из крапивы борщ варить и лепёшки из отрубей печь. Но выстояли. Потому что знали: надо. Кому-то надо было плуги ковать, чтобы пахать. Кому-то — подковы, чтобы лошади возили грузы. Кому-то — скобы для снарядных ящиков. Мы делали всё. И когда в сорок пятом объявили Победу, отец обнял меня прямо в кузне, мы оба чумазые, в саже, пропахшие железом и дымом, и он сказал: «Ну, Верка, теперь жить будем». Это был лучший день в моей жизни, хоть я и плакала тогда навзрыд сама не знаю от чего. После войны отец ещё десять лет работал. А потом сдал. Руки уже не те, глаза не те. И он передал кузню мне. Официально. При всей станице. Сказал: «Ты — кузнец, дочка. Лучше меня. Береги кузню, и она тебя прокормит». Я приняла молот из его рук и поклялась, что не посрамлю отцову память. Так и работала. И до сих пор, когда думаю о нём, слышу его голос и стук его молота.Замуж я вышла поздно, по станичным меркам, — в двадцать два. Но я всё в кузне пропадала, не до женихов было. А Степан Коваленко сам пришёл. Тракторист, здоровенный как медведь, усы как у Будённого. Заявился в кузню с подковой, которую якобы поправить надо. А подкова-то новая была, без изъяна. Я это сразу поняла, но виду не подала. Он стоит, смотрит на меня — я как раз молотом по наковальне лупила, искры во все стороны. А он вдруг говорит: «Девка, ты чего такая здоровая?» Я опешила. «А ты чего такой любопытный?» — «Я не любопытный. Я свататься пришёл». Вот так. Без ухаживаний, без цветов. Сразу свататься. Я рассмеялась ему в лицо. А он стоит и смотрит серьёзно, упрямо. И я вдруг поняла: это мой человек. Степан оказался мужем золотым. Не пил, не гулял, работал от зари до зари. И главное — никогда не говорил мне бросить кузню. Он гордился мной. Хвастался перед своими трактористами: «Моя Верка такую ось выковала — ни один завод не сделает». Мы прожили с ним сорок два года. Душа в душу. До самой его смерти. Он ушёл тихо, во сне. Я проснулась утром, а он уже холодный. Хорошая смерть. Я ему всегда желала такой. А себе — почему-то нет. Детей мы со Степаном родили семерых. Семеро — это, по-моему, ещё и маловато. Я бы и десятерых родила, если бы здоровье позволило и если бы Степан не сказал в какой-то момент: «Вер, давай уже остановимся, а то дом скоро лопнет». А я что? Я любила, когда в доме шумно. Когда полы грязные оттого, что по ним целый день бегают. Когда холодильник всегда открыт, а хлеб исчезает быстрее, чем я его испечь успеваю. Когда утром просыпаешься не от петухов, а от детского крика и топота. Вот это жизнь. Вот это счастье. Тишина и покой — это не для меня. Тишина — она для стариков и для больных. А пока я молодая да здоровая — пусть ор стоит до небес. Я и в кузне работала с младенцем на руках. Бывало, старшие в школе, а младшего не с кем оставить — ну я его в люльку и в кузню. Степан ругался: «Ты чего ребёнка в дыму держишь?» А я ему: «Ничего, закаляется. Кузнечный дым — он целебный. Вон, Гришка всё детство в кузне провёл — и ни одной простуды за всю зиму». Степан только головой качал, но не спорил. Он знал: со мной спорить — себе дороже. Старший, Гришка, пошёл в отца — такой же здоровенный, молчаливый, надёжный. Тракторист. Когда он в первый раз сам вспахал поле, я стояла на краю и плакала. Не знаю отчего. От гордости, наверное. Мария — красавица, вся в мою мать, только характер мой. За агронома вышла, в Краснодар уехала, но каждое лето с внуками — как штык. Я ей говорю: «Машка, ты бы хоть предупредила, что приедешь», а она: «Мама, ну мы ж соскучились». И ведь не поспоришь. Потом двойня — Петро и Павло. Вот уж кто мне дал жару. Всё детство друг друга лупили, всё детство что-то делили, а теперь —
