Зов Водяного - Ольга ХЕ
— Пойдем, — сказала старшая утопленница.
Тронный зал гудел напряженной тишиной. Вдоль стен, выложенных из почерневших обломков кораблей и могучих корневищ, стояли ровными рядами обитатели подводного царства. Бледные утопленницы со сложенными на груди руками, их лица были бесстрастными масками. Русалки, чьи волосы были похожи на живые водоросли, лениво перебирали свои хвосты, украшенные перламутром, и бросали на Арину оценивающие, завистливые взгляды. В тенях шуршали кикиморы, похожие на сухие коряги, с любопытными блестящими глазками, похожими на бусины. У самого трона, вырезанного из цельного ствола затонувшего дуба, застыла щучья стража — серебряные торпеды с безжалостными, немигающими глазами.
Он появился из центрального прохода, и вода сама расступилась перед ним. Сегодня на нем был плащ из сгустившейся тьмы, в которой, как звезды в ночном небе, мерцали крошечные светящиеся организмы. Он подплыл к трону, но не сел, а повернулся к своему двору, и его взгляд был тяжел, как толща воды над головой.
— Слушайте! — его голос не был громким, но заполнил собой все пространство, заставив замереть даже пузырьки воздуха, поднимавшиеся со дна. — Вы знаете законы глубин. Сегодня вы увидите ту, что пришла сама. Ту, чей голос разбудил эту воду и заставил ее слушать.
Он обернулся к Арине и протянул руку, приглашая ее встать рядом. Его жест был властным, не допускающим отказа. Арина сделала шаг вперед, чувствуя на себе сотни взглядов.
— Моя новая жемчужина. Самая ценная в моей коллекции, — произнес он, и в его омутных глазах вспыхнул темный, собственнический огонь.
«Коллекция». Это слово ударило, как пощечина.
— Жемчуг держат в шкатулках, — сказала она так, чтобы слышал весь зал, ее голос прозвенел чисто и дерзко. — А я не для того, чтобы меня запирали.
По рядам кикимор пробежал тихий, сухой смешок, похожий на треск сучьев. Водяной чуть улыбнулся, но глаза его остались холодными.
— В моем мире нет шкатулок. Только безграничные течения, — ответил он, а затем, глядя ей прямо в глаза, приказал: — Спой для меня.
Это было не просьба. Это был приказ, брошенный ей в лицо перед всем его двором.
— Я пою, когда желает моя душа, — ответила Арина, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, звенящий узел. — А не когда мне велят.
Зал замер. Даже вечное движение воды, казалось, остановилось. Его улыбка исчезла. Лицо стало похоже на гладкий речной камень.
— Ты в моем доме, Арина. И дышишь моим даром, — произнес он тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.
И тут же она почувствовала это. Вода вокруг нее стала тяжелой, вязкой, как жидкий свинец. Она сжималась, выталкивая воздух из легких, обхватывая тело холодным, непреодолимым кольцом. Паника ударила в грудь ледяным кулаком. Она вскинула руки, пытаясь оттолкнуть невидимую стену, но лишь беспомощно загребла воду. Дыхание стало коротким, рваным, грудную клетку сдавило так, что перед глазами поплыли темные пятна.
— Прекрати! — выдохнула она, и слово вышло хриплым, жалким.
Давление ослабло, но не исчезло полностью. Он сделал шаг и оказался рядом. Так близко, что она чувствовала холод, исходящий от его кожи. Само его присутствие было почти физическим, оно давило, заставляло съежиться.
— Ты упряма, — прошептал он, и его голос был похож на шелест камыша в ночи. Он наклонился, и его прохладное дыхание коснулось ее уха, заставив кожу покрыться мурашками. — Очень упряма. Это мне нравится.
Он поднял руку и медленно, почти невесомо, положил пальцы ей на горло. Его прикосновение было не грубым, а изучающим, почти интимным. Прохладные, гладкие пальцы легли на кожу над яремной ямкой, ощущая, как под ними бьется жилка, как напрягаются мышцы от сдерживаемого крика.
— Здесь живет твой дар, — прошептал он, и его большой палец медленно, дразняще скользнул вверх по ее шее, к самой линии подбородка. — Такое сокровище. Неужели ты хочешь, чтобы оно молчало?
По ее телу пробежала дрожь, которая была наполовину страхом, а наполовину — чем-то иным, странным и запретным. Его близость, его тихий голос, его пальцы на ее горле — все это стирало границы, смешивая угрозу с болезненной нежностью.
— Я не буду петь по приказу, — прошептала она, но голос дрогнул, предательски выдавая ее смятение.
Он чуть сильнее сжал пальцы, не причиняя боли, но властно напоминая, в чьих руках она находится. Он чувствовал вибрацию ее слов, ее отчаянного упрямства. Он наклонился еще ниже, и его губы почти коснулись ее кожи.
— Спой, моя жемчужина, — его шепот стал глубоким, обволакивающим, проникающим под кожу, вызывая новую волну дрожи. — Спой, и мои ласки станут ласковым течением, что будет нежить тебя каждую ночь. Они будут скользить по твоему телу, как шелк, проникая в каждую складку, пробуждая то, о чем ты и не подозревала.
Он сделал паузу, и его палец нежно, почти лениво, обвел контур ее губ, заставив их приоткрыться в беззвучном вздохе.
— Но если ты будешь молчать… — его тон стал ниже, в нем появились стальные, гипнотические нотки, от которых по спине пробежал мороз. — Мои ласки станут сокрушающей бурей. Я буду сжимать тебя в своих объятиях так, что ты забудешь, как дышать, и будешь думать только обо мне. Я буду целовать тебя так, что ты будешь молить о пощаде, теряя себя в моих руках. Я заставлю тебя кричать, Арина. Но это будет не песня.
Ее сердце заколотилось, отдаваясь гулкими ударами в ушах. Это была самая откровенная, самая чувственная угроза, которую она когда-либо слышала. Он не обещал ей боли — он обещал ей всепоглощающее, сокрушительное наслаждение, от которого нельзя отказаться. Он предлагал ей выбор между нежностью и подчинением, между желанием и полным растворением в его воле.
Она смотрела в его темные глаза, и видела в них не только власть, но и голод. Настоящий, древний голод, который он собирался утолить ею. И самое страшное — часть ее хотела этого. Часть ее хотела узнать, какова на вкус эта буря. Часть ее хотела быть сломленной им.
— Я… — она сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту. Она должна была бороться. Должна была сказать «нет». Но слова застряли в горле, пойманные его пальцами.
Он чуть улыбнулся,
