Разрушение - Наталия Джастер
Я погладила марлю. — Все еще болит?
— Только не когда ты так к ней прикасаешься, — заверил меня этот шелковый голос. — Зимняя медицина имеет свои преимущества. Если бы только они не использовали дерьмовые методы для ее изучения, у меня бы не было с этим проблем.
Истиннее слов нельзя было и произнести. Будучи самым развитым в научном плане Сезоном, Зима обладала ведущими лекарями континента, а также самыми эффективными методами лечения и лекарствами. Такие средства позволяли коже заживать бесконечно быстрее, предотвращая при этом инфекцию. В результате наши раны должны были полностью затянуться в течение нескольких дней.
Однако цена была высока. Это стоило жизней многим прирожденным душам, людям, на которых Зима проводила испытания для получения этих восстанавливающих средств. То, что Осень располагала собственными ограниченными запасами — в прошлом пожертвованными Зимой, — было скорее проклятием, чем благословением.
Я утешала себя тем, что солдаты и стражники поправятся быстрее. В глубине души я дала себе клятву вскоре навестить их, проведать Эйра и его братьев.
Поэт издал хриплый звук. — Я знаю эту твою голову, Бриар. Я слышу, как крутятся шестеренки. Позволь обученному дураку угадать.
Я положила ладони на рельеф его груди. — Лето и Мастера превратили прирожденных душ в пешек из-за меня. Моим долгом было навестить пленников, предложить хоть толику утешения, независимо от того, осознали ли они это. Я должна была убедиться, что за ними ухаживают, и я потребовала лучшего обращения, прежде чем со мной что-нибудь случится…
— С тобой ничего не случится, — прохрипел шут, снова обхватывая мое лицо. — Ничего.
— Я подвела их. — Мои слова надломились, рассыпаясь, как моя корона во время падения. — Я подвела их всех.
— Прости этого шута за возражение, но нихуя ты их не подвела.
— Провоцирование резни — это преступление. Подстрекательство к ней на территории замка и подвергание двора опасности — это государственная измена. За это карают…
Глаза Поэта сузились, словно осколки зеленого стекла. — Сначала им придется убить меня.
Тем не менее, я с трудом могла стоять на месте. Нервы искрились в моих конечностях, а беспокойство ползло вверх по позвоночнику. Я вырвалась, поднырнула под его руки и зашагала по комнате, зарываясь пальцами в волосы.
Позади меня Поэт с нажимом произнес: — Сладость, твоя мать скорее сама взойдет на эшафот, чем подпустит к тебе кого-либо. Что еще важнее, я бы голыми руками вырвал сердца палачам.
— Я знаю, но с какими последствиями я столкнусь вместо этого? Что, если все будет еще хуже? — Я резко обернулась к нему и раскинула руку в сторону. — Я знаю, что они говорят. Я знаю, на что намекал Риз насчет моего здравомыслия…
— Пошел он на хуй, — прорычал шут. — И к черту измену.
Я начала было качать головой, но он подошел и обхватил мою челюсть. — Послушай своего шута. Если они попытаются прикоснуться к тебе, они станут трупами прежде, чем их пальцы коснутся тебя.
Я обхватила его за затылок и прижалась лбом к его лбу. — Поэт, — прошептала я. — Мне страшно.
— Я здесь, — хрипло ответил он, его теплое дыхание обдало мои губы. — Я всегда буду здесь. — Он едва ощутимо провел губами по моим. — Я буду здесь, чтобы пререкаться, шутить и очаровывать тебя вечность.
Мы покачивались, пока он вел меня спиной вперед, переводя нас из прихожей, через мою спальню, в ванную. Медная ванна стояла перед потрескивающим камином с вырезанными на каминной полке желудями. Свечи цвета рома светились в углублениях стен, а из окна открывался вид на один из высоких кленов. Стены были облицованы мыльным камнем, а пол усеян мелкой плиткой.
Пар поднимался от воды, которая пахла эвкалиптом и лавандой. На деревянном табурете лежала стопка полотенец. Кроме того, на медном подносе, приютившемся на узком подоконнике с видом на ванну, стояли закрытые пробками бутылочки с жидкостями.
Мои глаза наполнились невыплаканными слезами. Шут подготовился к моему приходу.
У подножия ванны Поэт расстегнул золотые аппликации моего платья-жакета. — Я буду здесь, чтобы соблазнять и развлекать тебя.
Затем он распахнул платье. — Я буду здесь, чтобы приводить тебя в бешенство и воодушевлять.
После этого его пальцы стянули мою окровавленную одежду. — Я буду здесь, чтобы флиртовать с тобой и льстить тебе.
Затем шут сбросил мою сорочку на пол и стянул расшитые панталоны по моим ногам. — Я буду здесь, чтобы пробовать тебя на вкус и трахать.
Наконец, он скатал подвязки и чулки с моих бедер. — Но больше всего я буду здесь, чтобы оберегать тебя — и принимать твои комплименты, коих будет в изобилии.
Смех сорвался с моих губ и перешел во всхлип. Поэт прижал меня к себе, пряча мое лицо в своей груди. Он не пытался унять или вытереть мои слезы. Пока нет.
Вместо этого он просто крепко держал меня, пока прорывало плотину. Соленая влага струилась по моему лицу, а мое тело содрогалось, прижатое к шуту, его фигура ловила каждое движение. Мои рыдания разбивались о его обнаженную грудь под камзолом, его плоть впитывала каждую каплю.
Обнаженная, если не считать алого браслета и ткани, защищавшей мою рану, я свернулась клубочком в его объятиях. Я вонзила ногти в его спину, желая раствориться в этом мужчине, хотя бы на мгновение. Вместо этого я опустошала себя. Утрата потрясла меня до глубины души, но шут впитывал ее, как губка, и не давал мне упасть. По крайней мере, до тех пор, пока я снова не смогу держаться на ногах сама.
Он перебирал мои волосы, расплетая то немногое, что осталось от косы. Густые пряди упали мне на спину. Все это время его губы целовали мой лоб, касались макушки и скользили по виску.
Слезы утихли. Та зловещая тяжесть, что давила на меня секунды назад, рассеялась, сменившись потоком тепла. В костях поселился странный покой, отчего мои разум и тело стали мягкими, как податливая глина.
Освобождение наступило мгновенно. Вздох сорвался с моих губ. Однако кожа вокруг век саднила, воспаленная и опухшая.
Наконец Поэт заговорил: — А теперь тише, сладость.
А теперь. Тише. Потому что принцесса не увядает навсегда.
Она восстанавливается. И она выдерживает.
Он ждал, пока я не буду готова услышать и вспомнить это. Подняв голову, я приковала свой взгляд к его глазам, осознавая, какой беспорядок я устроила из нас обоих. — Я, должно быть, выгляжу ужасно.
— Да. — Он прошелся губами по обеим моим ресницам, смахнул кончиком языка оставшиеся слезы и приковал свой взгляд ко мне. — Да, ты та еще картина.
Хрипота в
