Пленница судьбы - Элиан Вайс

то, что ее тело предало ее, раскрывшись ему навстречу. Она ненавидела себя. Потому что в тот миг, когда он заполнил ее, она почувствовала не только боль. Она почувствовала, что вернулась домой. Как будто ее плоть веками ждала именно этого. Как будто они были созданы из одного куска глины, и только сейчас сошлись пазлы.

— Нет, — прошептала она в темноту, сжимаясь в комок. — Нет.

Но тело помнило. Каждый толчок. Каждое слово. И где-то глубоко внутри, под слоем ненависти и боли, Ария знала правду. Он придет снова. И она снова будет ждать.

Она свернулась клубочком на ледяном полу, обхватив колени руками, и провалилась в тяжелый сон, полный алых глаз. И в этом сне она не сопротивлялась. Она тянулась к нему сама.

Глава 4

Тишина была не просто отсутствием звука. Она была густой, вязкой, как патока, и тяжелой, как надгробная плита. Ария вынырнула из черного, бездонного колодца беспамятства не потому, что рассвело, и не потому, что ей стало холодно. Она проснулась, захлебываясь собственным бездействием. Диафрагма свело судорогой. Легкие — два сдувшихся, измятых мешка — отказывались расправляться. Воздух, такой простой и доступный всему живому, стал для нее вязкой ртутью.

Она попыталась вдохнуть ртом, и горло издало звук, похожий на скрип несмазанной дверной петли — тонкий, жалобный, переходящий в бульканье. Грудную клетку сдавливал невидимый стальной обруч. Не страх. Страх — это когда сердце колотится о ребра, пытаясь выскочить наружу. Страх кончился прошлой ночью. Он вытек из нее вместе с горячими слезами на ледяной камень пола, когда шаги Даркейна стихли в коридоре, и она осталась лежать в луже собственной крови и его семени. Нет, это было нечто иное — последствие. Расплата тела за пережитый шок.

С губ сорвался не крик, а сиплый, надсадный кашель, разорвавший ватную тишину спальни. Резкий рывок — и она села, схватившись за горло, как утопленница, выброшенная волной на берег. В глазах заплясали огненные искры, стены поплыли, меняя геометрию, словно дворец был не каменным сооружением, а живым организмом, который тоже еще не отошел от ритуалов минувшей ночи.

Кто принес меня сюда?

Мысль была липкой и чужеродной. Ария осмотрелась, моргая, прогоняя туман. Она помнила пол. Холодный, шершавый, с выбоинами на стыке плит, о которые она содрала кожу на лопатках, пока он вдавливал ее в камень. А теперь — перина. Тонкий шелк простыней, невесомый, как паутина, но сейчас он казался наждачной бумагой, сдирающей воспаленную кожу. Кто-то перенес ее сюда. Мира? Хрупкая служанка с вечно испуганными глазами лани? Или молчаливые стражники в черной чешуе доспехов, привыкшие выносить мусор из королевских покоев? А может… он?

Имя ударило под дых. Даркейн. Звук, похожий на удар гонга в пустом склепе. Едва она подумала о нем, как внутри, под самым сердцем, вспыхнул маленький, но яростный костер. Связь. Та самая, которую он впечатал в нее вместе с последним, сокрушительным толчком. Сердце пропустило удар, замерло на долю вечности и понеслось вскачь, разнося по венам не только кровь, но и чужую, темную, пахнущую дымом энергию.

В комнате царило предательски ласковое утро. Солнце, словно насмехаясь над хаосом, творившимся в душе Арии, нахально пробивалось сквозь тяжелые, вытканные золотом и алым портьеры. Пылинки танцевали в широких лучах, похожие на крошечных фей. За высоким стрельчатым окном, за толстым, искажающим реальность стеклом, заливались трелями птахи. Мирно. Спокойно. Фальшиво. Как будто эта комната не была ареной бойни, а ее тело не было полем битвы.

Ария медленно, словно боясь спугнуть саму себя, опустила взгляд. Сначала на руки. Тонкие запястья, натертые до багровых, сочащихся сукровицей полос. Следы его хватки. Он не просто держал — он приковывал ее к полу силой, продавливая кожу до кости. Она смотрела на эти браслеты из живого мяса и не чувствовала пальцев — только глухое онемение и зуд начинающегося заживления.

Она откинула край простыни, и та соскользнула с груди с тихим, едва уловимым шорохом. Воздух обжег соски, и она зашипела сквозь зубы. На белоснежной коже, там, где билось сердце, и чуть ниже, расцветали лиловые и багровые соцветия. Не поцелуи. Укусы. Следы зубов, воспаленные, с запекшейся по краям крошечных ранок кровью, пульсирующие в такт пульсу. Каждый удар сердца отзывался в этих отметинах тупой, ноющей болью, напоминая: ты жива. Ты пережила это.

Она отвела простыню дальше. Бедра. Там кожа была темнее — настоящие гематомы, глубокие, с четким рисунком его длинных, аристократических пальцев. Пять отпечатков с одной стороны, четыре — с другой. Он держал ее, разводя ноги, фиксируя в самой уязвимой позе, не давая ни сдвинуться, ни закрыться. Ария смотрела на эти следы как на карту вчерашнего безумия.

Между ног саднило так, будто там развели костер. Жжение было глубинным, внутренним. Каждое микродвижение бедрами — даже простое смещение веса на кровати — отзывалось резкой, стреляющей болью где-то внизу живота. Она не дышала несколько секунд, просто глядя в полог над головой, а потом заставила себя развести колени. Движение далось с трудом — мышцы свело, они отказывались подчиняться.

То, что она увидела на внутренней поверхности бедер, заставило желудок сжаться в ледяной комок. Бурые, ржавые разводы. Засохшая кровь, смешанная с чем-то мутным, прозрачным. Она медленно, словно в трансе, провела кончиками пальцев по коже, и подушечки пальцев окрасились в буро-розовый цвет. Кровь была и на смятых шелковых простынях — темные, неотстирываемые пятна с неровными краями, похожие на очертания далеких континентов.

Моя первая ночь.

Девушки из благородных семей мечтают о лепестках роз, о нежных руках жениха, о приглушенном свете свечей и сладкой, тягучей боли, которая быстро сменяется теплом. Ее первая ночь пахла каменной пылью, холодом подземелья и металлом его магии. Это было не «соитие». Это было утверждение права собственности. Грубое, властное, выбивающее душу из тела.

В носу защипало. Слезы подступили к горлу огромным, колючим комом, грозя прорвать плотину самообладания. Ария сжала зубы так, что заныли скулы, и в глазах потемнело. Нет. Не сегодня. Я не доставлю ему этого удовольствия. Даже если он сейчас не видит, я знаю — он чувствует. Она проглотила рыдание, и оно упало в желудок тяжелым камнем.

Она попыталась встать, опираясь на дрожащие, словно кисель, руки. Мир немедленно накренился, теряя привычные очертания. Но головокружение было вызвано не только физической слабостью и потерей крови. Причина крылась в другом.

Где-то в центре солнечного сплетения, там, где, по верованиям древних, обитает душа, теперь поселилось нечто чуждое. Это была пульсация. Ритмичная, мощная,