Пламя ада - Кармен Мола
На этом я должен бы закончить свой рассказ, воспоминания причиняют мне боль, но я не хочу, чтобы трусость, сопровождавшая меня всю жизнь, руководила мной и на страницах книги, которую я пишу.
Вот что тогда произошло, вот что я совершил.
В комнате, освещенной мерцающим светом камина, с запотевшими от влажности окнами, разыгралась настоящая вакханалия. Меченый, Высокий и Битая Губа поочередно возлежали с разными женщинами, иногда с несколькими одновременно. Я попытался уйти, но Эрмелинда меня удержала:
– Если ты уйдешь, в этом обвинят меня, – это были первые слова, которые я от нее услышал.
Эрмелинда уселась мне на колени и стала покрывать поцелуями мою шею. Я пытался сопротивляться, но возбуждение взяло верх, и вскоре я ответил на ее поцелуи, позабыв обо всем, что происходило вокруг. О стонах и вздохах удовольствия, заполнявших комнату. До тех пор пока не раздался крик. Я отстранился от Эрмелинды и увидел своего друга в окровавленной рубашке. Его лицо перекосила гримаса ярости. Сперва я подумал, что произошел несчастный случай, но потом заметил в его руке нож.
Он вонзал его снова и снова в грудь мужчины, корчащегося от боли на столе. На его черной коже зияли раны. Кровь заливала стол и стекала на пол. Слова застряли у меня в горле, не в силах вырваться наружу. Я просто не мог закричать. А Высокого, Битую Губу и Меченого будто подхватили волны вспыхнувшего насилия и повлекли за собой. Они подкрепляли удовлетворение своей чувственности яростной злостью, обрушивая на несчастных удары ножей и палок. Одна из женщин упала на пол и поползла, но кто-то стал бить ее по спине отломанной ножкой стула. Другой мужчина взвыл от боли – изо рта его торчала рукоятка ножа. Эрмелинда обняла и поцеловала меня.
– Не оставляй меня, – взмолилась она.
Я понял: от меня зависит ее жизнь. Только я решал, что делать с ее телом.
– Остановитесь! – закричал я товарищам.
Но никто не ответил. Они, точно падальщики, не могли утолить свой голод и продолжали избивать, ранить и унижать находившихся в комнате чернокожих мужчин и женщин. Один из рабов выбежал из зала. Это было несложно, и я удивился, почему другие этого не сделали. Однако, как только раб переступил порог, раздался выстрел. И я понял: они знали, что ждет за дверью. В жестокой оргии у них все же оставался шанс выжить.
Я схватил Эрмелинду за руку, чтобы увести к себе в комнату.
– Отпусти ее.
Обернувшись, я увидел налитые кровью глаза своего друга.
– Я не хочу здесь находиться.
– Однажды захочешь. Однажды ты захочешь узнать, каково это.
– Вы больны! Я не позволю вам причинить ей вред!
– Ты не можешь мне помешать. Твоя жизнь в моих руках: готов ли ты потерять все, что у тебя есть?
Какой-то мужчина схватил меня за руку. Должно быть, он стоял снаружи и следил, чтобы никто не покидал комнату. Он оторвал меня от Эрмелинды и потащил прочь, в мою спальню. Я кричал и пытался вырваться, но бесполезно. Уходя, он закрыл дверь, но я не услышал звука защелки. Это было ни к чему – куда я мог сбежать? Я был на сахарном заводе, затерянном среди джунглей далеко на востоке страны.
Когда первое потрясение улеглось, я вспомнил слова моего друга: «Твоя жизнь в моих руках: готов ли ты потерять все, что у тебя есть?» – и мне вдруг стало предельно ясно: мои достижения на острове – дело его рук. Положение в кубинском обществе, деловые успехи, комфортная жизнь были сотканы им, словно гобелен. Он мог без труда как дать мне все, так и отнять. Кто станет меня слушать в Гаване? Кому поверят: незнакомцу – или одному из самых влиятельных людей на острове?
Крики разносились по всему дому, и я заткнул уши. Истязание рабов и их страдания длились несколько часов. Я и сам кричал, изо всех сил стараясь заглушить голоса людей, которых пытали. Возможно, один из этих переполненных болью голосов принадлежал Эрмелинде, но я трусливо заперся в комнате, оправдываясь сам перед собой: я не мог ни убежать, ни помешать им. Любой из этих людей мог запросто меня застрелить. Все, что оставалось, – слушать отчаянные крики рабов и молчать.
Тем вечером мне стало ясно, что вовсе не Меченый был главным героем истории о зубодере. Именно с нее мой друг начал свой ужасный путь, свое превращение в демона, если только не был им с рождения. Он постарался вовлечь в это и друзей. Меня он одарил богатством, двух других – прекрасным положением и будущим, о котором они прежде не смели и мечтать. Но взамен сделал нас своими соучастниками.
«Что может дать тебе больше могущества, чем возможность отнять чью-то жизнь?» – говорил он, когда мы были детьми. Потом прибавил к сказанному обещание невероятного удовольствия. Сеть была расставлена, и я попался.
На рассвете крики стихли. В тишине дома был слышен только лай разъяренной собаки. Она лаяла до тех пор, пока не выдохлась. Я почти видел, как мой друг превратился в это животное, с пеной на губах и стоящим членом после своего пиршества.
Я не решался выйти из своей комнаты, пока под конец дня ко мне не заглянула служанка. Она сообщила, что сеньор решил вернуться в Гавану, и я стал собирать вещи. У ворот уже ждали несколько лошадей. Он улыбнулся мне и выразил сожаление, что приходится уезжать так скоро: некоторые дела требовали его присутствия в городе. Он ни словом не обмолвился о кошмаре, случившемся прошлым вечером.
Когда мы выезжали с территории завода, я оглянулся, и мне показалось, что я вижу во дворе Эрмелинду. Возможно, это была попытка хоть как-то успокоить свою совесть, заглушить чувство вины за проявленную трусость.
Но это не помогло: чувство вины продолжало расти во мне, словно ядовитое растение.
14
– Счастливого Рождества!
Леонор не знала, сколько раз уже произнесла эти слова. Кандидо был полон решимости познакомить ее с каждым гостем на званом вечере у губернатора, и она в белом платье из органзы, точно заколдованная, вынуждена была улыбаться и переходить от богатого плантатора к жене маркиза, от графа Лусены к Хулиану Зулуэте, самому крупному плантатору на острове, а затем и к губернатору, Хоакину дель Мансано. Новые имена мгновенно забывались или смешивались с другими.
