Пламя ада - Кармен Мола
В детстве мы воспринимали свои несчастья со смехом, хотя прекрасно понимали: если выбраться не удастся, нас ждет смерть в грязи и нищете. Помимо Меченого, с нами были еще Высокий и Битая Губа. Я не знал, что с ними стало – избили их гвардейцы или они умерли от голода? – и спросил о них своего спутника.
«Я встретил Меченого, когда вернулся в Мадрид», – ответил он мне, и голос его звучал теперь иначе: подобно шепоту ветра или, как я потом понял, подобно отдаленному бою африканских барабанов, когда ранним утром они перекликаются с разных концов острова. Меченый сказал, что терпеть не мог зубодера, у которого жил. Тот обращался с ним, как с собакой, да и сам по себе был отвратителен. От него дурно пахло, и Меченый ненавидел впадины под его зашитыми веками. Старик постоянно лупил его своей клюкой… Однажды вечером Меченый выхватил у него клюку и колотил его до тех пор, пока тот не скорчился на полу, умоляя о пощаде. Но Меченый не остановился и нанес ему еще один сильный удар по лбу. Он думал, что убил старика: кровь залила его веки и просочилась между швами, закрывавшими пустые глазницы, но тот продолжал дышать. Тогда Меченый уложил его в кровать, связал и стал полноправным хозяином дома. Исчезновения зубодера почти никто не заметил, а на вопросы соседей Меченый отвечал, что старик простудился и сидит дома. Днем Меченый тратил его деньги и продавал немногочисленные ценные вещи старьевщикам, а по вечерам садился у кровати старика и часами пытал его, срезая куски кожи с лица.
Я помнил Меченого. Половину его лица занимало фиолетовое родимое пятно, из-за которого он и получил прозвище.
В таверне становилось все жарче, и я обливался по́том, будто меня запихнули в печь. Во рту еще стоял металлический привкус бульона, который негритянка заставила нас выпить. Я живо представил себе, как юный Меченый сидит у постели зубодера и методично срезает полоски кожи, обнажая красную плоть и вены, высвобождая то, чем мы являемся на самом деле.
«Мне рассказали, что, когда тело старика обнаружили в пустом доме, на нем почти не осталось кожи, а пальцы и язык валялись рядом на полу. В открытых ранах пировали сонмы насекомых», – закончил свой рассказ мой собеседник.
Ощущение, будто я брел рядом с ним по преисподней, усилилось. Не знаю, в какой момент он ушел, – ром погасил мое сознание. Когда на следующее утро я проснулся, таверна была пуста. Креолка, которую я никогда прежде не видел, предложила вызвать экипаж, чтобы я мог вернуться домой.
Мне не следовало снова искать его компании. Я помнил знаки, которые Бардо заметил, поднявшись на борт «Санта Каталины»: сумрак, тишину, вонь. Однако, как и рыбак, я совершил ошибку, оставшись на борту, хотя все указывало на то, что мне следовало покинуть судно. Я должен был опрометью бежать с острова, но не сделал этого.
С той ночи действительность показала свое истинное лицо. Легенда о корабле под названием «Санта Каталина де Баракоа» будто ожила, и я оказался на его борту. То, что прежде казалось раем, постепенно перестало им быть. Я понял, что попал в ад и обречен.
9
Ардериус пригласил Леонор выпить горячего шоколада со знаменитыми королевскими абрикосовыми десертами в «Эль Риохано», кафе, которое Дамасо Маса, бывший придворный кондитер, открыл десять лет назад на улице Майор. Все знали, что Франсиско Ардериус не склонен к расточительству: каждый реал, покидавший его кошелек, обычно возвращался с двумя или тремя приятелями. В газете «Саинете» как-то раз даже напечатали стишок:
Удочку Ардериус
Забросил далеко,
Даже у скряги денежки
Он вытащит легко!
Поэтому Леонор удивилась, когда он начал расспрашивать ее о том, чего хотел тот полицейский в парке «Елисейские Поля».
– Это было недоразумение, – ответила Леонор. – Кандидо со всем разобрался на месте.
Две недели подряд Ардериус как попугай задавал ей одни и те же вопросы. Вот и на этот раз Леонор лишь улыбнулась, беззаботно взмахнула рукой и попыталась отшутиться: она-де надеялась, что шоколад в кондитерской означает поздравление с тем, что вскоре она станет настоящей актрисой – Рамос Каррион именно ее видит исполнительницей главной роли в пьесе, которую вот-вот закончит.
– Викунья без устали рыщет вокруг театра. У Серры хорошие связи в правительстве, но даже министр внутренних дел не сможет остановить Нарваэса, если всплывут какие-нибудь неопровержимые доказательства. В правительстве намерены наказать всех причастных к «сержантаде»… И этот полицейский с пятном на лице явно не из тех собак, которые бросают найденную кость.
– Однажды он устанет, Ардериус, у него нет никаких доказательств. Или ты хочешь сказать, что я похожа на убийцу?
На обратном пути на улицу Магдалены Леонор принялась сплетничать о посетителях кафе «Империал», чтобы отвлечь Ардериуса от невеселых мыслей. Она знала – антрепренер опасался и за театр, и за нее саму: мадридская труппа стала для него семьей, и он без колебаний вступился бы за любую танцовщицу, если бы потребовалось. Он любил своих девочек, которых многие называли проститутками. «Сурипанты – прекрасные создания, оклеветанные толпой. Это дочери, содержащие пожилых матерей, или молодые женщины, которые вынуждены зарабатывать на жизнь. Как и многие несчастные люди, они изо всех сил пытаются выбраться из нищеты», – так писал он в своем дневнике, который собирался опубликовать.
Близилось очередное выступление. Суета, царившая в гримерке, позволила Леонор отвлечься от тревоги, которую она постоянно чувствовала и пыталась скрыть от Ардериуса. Ей было не по себе от постоянных визитов Викуньи в театр.
Несколько дней назад, прогуливаясь по улице Сан-Франциско, Леонор свернула на улицу Сан-Буэнавентура и увидела Бенито Сентено. Он двигался не как раньше, словно перекатываясь, а плелся, тяжело опираясь на трость. На его лице были заметны следы побоев. Узнав Леонор, он склонил голову, словно кающийся грешник. Леонор почувствовала, что не держит на него зла: могла ли она требовать от
