Друг семьи - Дин Кунц

Как это часто бывает, книга из моей внутренней библиотеки, подходившая к случаю лучше всего, пришла мне на ум тогда, когда я уже перестала пытаться вспомнить нужный том и нужную сцену.

— Помнишь Винни-Пуха и Пятачка, когда они поставили ловушку на Слонопотама?

Изадора посмотрела на меня так, будто имела полное право спросить, не наведывалась ли я в винный погреб.

— Смутно помню что-то про глубокую яму и горшок с мёдом на дне в качестве приманки. Но что такое был Слонопотам? Не помню. И какое, чёрт возьми, это имеет отношение ко всему остальному?

— Пятачок очень мало думал о том, каким может оказаться Слонопотам, и потому, когда решил, будто они и правда одного поймали, запаниковал. А вдруг Слонопотам свиреп с поросятами? Наверняка это чудовище. Но, сколько ни тревожься и ни бойся, в конце концов Пятачок увидел, что зверь на дне ловушки — это просто Пух, у которого голова застряла в горшке с мёдом. Никакого Слонопотама не существовало.

Изадора наклонила голову, словно давая понять, что я явно хотела сказать больше. Когда я в ответ только наклонила голову, она сказала:

— Ты была прекрасной учительницей, куда лучше мисс Блэкторн, но, должно быть, я грезила на уроках. Ты что, проводишь аналогию? Я не вижу никакой аналогии между несуществующим Слонопотамом и моими родителями. Мои родители — наши родители — вполне реальны и именно они устанавливают правила. Так в чём же твоя мысль?

— Ты боишься, что Франклин и Лоретта окажутся Слонопотамами и встанут у тебя на пути как раз в тот момент, когда важнее всего, чтобы они тебя поняли и одобрили то, как ты хочешь прожить свою жизнь. Но этого не случится. Ты тревожишься на пустом месте. Они любят тебя, Иззи. Они тебе доверятся и найдут способ чувствовать себя спокойно, даже когда ты уйдёшь из «Брэма» и начнёшь жить самостоятельно.

Она нахмурилась.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что в твою пользу есть идеальный довод. Они слишком справедливы и слишком хорошо себя знают, чтобы ему противиться.

— Какой довод?

— Это предоставь мне, когда придёт время. А ты просто работай над голосом, над техникой и скажи мне, когда будешь готова удрать из этой дыры. А сейчас сыграй мне ту новую песню Коула Портера.

Хитовый бродвейский мюзикл Портера изобиловал номерами в его особой, умной, литературной манере. Заглавная песня была слегка рискованной, но в ней чувствовался неотразимый свинговый ход. Услышав её всего один раз, Изадора сумела сыграть её нота в ноту — «Anything Goes».

На следующую ночь, за две недели до Рождества, мне снова приснился — с некоторыми вариациями — тот самый сон, который почти год назад, четвёртого января, нарушил мой покой в ночь после дня, когда Герти оправилась от септического шока. В свете лунного сияния во сне я шла над творениями Природы и человеческих рук, словно по стеклянному мосту. К юго-западу лежали огни пригородов. Как и прежде, меня несло на восток, пока не показались сутулый сарай и покосившийся силос. Я спустилась на землю, пересекла сочный луг. На этот раз не появилось ни лошади, ни чудовищного всадника, ни лошади с чудовищным всадником. Я призраком прошла сквозь стены обветшалого дома. Гостиная была обставлена разномастными вещами, дёшево купленными на сельских аукционах. После короткой тишины по дому разлилась песня Коула Портера «Anything Goes», но не так, как я слышала её у Изадоры. Эта версия была искажённой, зловещей, обещавшей насилие. Я сразу поняла, чей голос придал бы словам Портера новый, мрачный смысл, если бы в этом исполнении вообще должны были прозвучать слова. За все дни моей жизни был только один человек, достаточно злой, чтобы соответствовать угрозе, звучавшей в этой музыке. Я почувствовала: если услышу его голос, то сама приглашу его обратно в свою жизнь. И я услышала, как говорю: «Домой», — так, как человек мог бы призвать имя Сына Божьего, чтобы отогнать вампира; и тут же села на постели, свободная от мира сна, в безопасности «Брэма».

Заснуть снова я уже не смогла. Поскольку клуб Клайда Томбо перестал устраивать свои послеполуночные вылазки, в последнее время я читала больше книг. И много размышляла — не только о прочитанном, но и о смысле и цели моей странной жизни, моих даров. Когда-то я думала, что мои ограничения оставляют мне лишь одну цель — терпеть, — но теперь эта философия уже не имела смысла. Моя жизнь была богата опытом Тьмы, которая не просто отсутствие света, и Света, который мы чувствуем, но не видим. Я начинала понимать, зачем появилась на свет. Исполнение моего предназначения требовало высокой платы. И за эту плату я была благодарна. Всё действительно ценное дорого обходится — расплачиваемся ли мы деньгами или любой из множества других валют, которыми погашаем долги друг перед другом. Суть и воздействие моей жизни состояли в том, чтобы быть другом этой семьи и никогда не покидать её в трудную минуту, отплатить за их любовь вдвойне, а если потребуется — и собственной жизнью. Я встала с постели и подошла к окну. Глядя на море звёзд, я дивилась тому, что такому ошибочному созданию, как я, могла быть дарована столь прекрасная цель и, быть может, сила её исполнить.

Так декабрь и укладывал день за днём на пути к Рождеству и концу года. Джулиан и Виктория Симингтоны, официально выйдя на покой двадцать второго декабря, провели с нами два дня уже как гости, а не как служащие, отметив праздник заранее, перед тем как уехать в свой новый дом в Сан-Клементе. Хотя знала я их всего четыре года, прощаться было тяжело — Франклину, Лоретте, детям, да и мне тоже.

Прежде чем она вместе с мужем уехала утром двадцать четвёртого, Виктория пришла в библиотеку, где я читала Томаса Харди, «Уэссекские рассказы». Она устроилась в кресле у того самого торшера Тиффани, который освещал мою книгу. Когда я отложила «Уэссекские рассказы», она сказала:

— Мы уже попрощались вчера вечером, но я не могу оставить всё так, Адди. Мне нужно кое-что знать — если это вообще можно узнать. Это не просто любопытство, дорогая. Это… Наверное, я надеюсь, что ты сама каким-то образом можешь оказаться доказательством.

— Доказательством чего?

Вместо ответа она сказала:

— В тот первый день в «Брэме» ты встретила Анну Мэй — и сразу поняла.

— Поняла? Что