Друг семьи - Дин Кунц
Позже мне сказали, что без памяти я была меньше минуты. Франклин подхватил меня, развернулся и уложил на пустую кровать. Лоретта и Линетт бросились ко мне. Франклин сказал, что нужно вызвать медсестру, но Лоретта увидела в этом проблемы — неловкие вопросы, на которые придётся отвечать. К счастью, они замешкались. Я всего лишь лишилась чувств. Услышав своё имя, я начала всплывать обратно, открыла глаза и увидела над собой их лица. Я была слаба и немного дезориентирована, а сознание у меня пребывало в странном состоянии: частью своей я всё ещё бродила по книге, которую только что цитировала Лоретте. Вспомнив восьмую главу этой истории, я сказала:
— «Спящую девочку перенесли в красивое место у реки, подальше от макового поля, чтобы она больше не дышала ядом цветов, и там осторожно уложили на мягкую траву и стали ждать, когда свежий ветер разбудит её».
Как и следовало ожидать, мои спутники уставились на меня так, будто я поставила под сомнение собственное здравомыслие, причём Линетт хмурилась ещё более озадаченно и встревоженно, чем остальные двое. Их тревога рассеялась не потому, что я улыбнулась и сказала:
— Конец восьмой главы, — а потому, что их внимание привлёк успех нашей попытки: на первой кровати Герти села и проговорила:
— Эй, это что я тут вся запутана? Где я? В больнице? Если это должно быть смешно, то смешно оно примерно как Эбботт и Костелло по радио, только без Костелло.
Глава тридцать вторая
Врачи не хотели признавать, что их диагноз мог оказаться настолько ошибочным. Они не могли поверить, что ребёнок, который, казалось, был так тяжело болен, мог столь внезапно вернуться к доброму здоровью. И всё же Герти стояла теперь перед ними, уже не в больничной сорочке, а снова в своей пижаме, с нормальными жизненными показателями, прежняя жизнерадостная Герти. Её родители, я и Линетт изо всех сил старались погасить любое подозрение, которое могло зародиться после выздоровления девочки. Мы изображали недоумение, даже празднуя то, что произошло. Мы требовали объяснений, хотя врачи твердили, что объяснить ничего не могут. Мы вслух тревожились, не вернётся ли септический шок, раз уж его вот так исцелили. Врачи объясняли, что септический шок попросту не может пройти так быстро, как, по-видимому, прошёл у Герти, но уж если прошёл, то не возвращается, как временно прерванный приступ чихания. Мы коверкали названия болезней и вообще изображали из себя медицинских невежд — именно такими они и хотели нас считать. Когда их изумление выздоровлением Герти стало уступать место раздражению из-за наших глупых вопросов, Лоретта ещё сильнее отвлекла их от размышлений о нашей роли во всей этой истории, заявив, что верит в чудеса и что это, вне всякого сомнения, чудо. Она спросила врачей, верят ли в чудеса они. Те ответили, что нет, а медсёстры сказали, что да, и это врачей раздосадовало. К тому времени, как Франклин оплатил счёт, врачам уже не терпелось оставить весь этот эпизод позади. Они были благодарны, что никто не заговорил о судебном иске из-за ошибочного диагноза.
Хотя произошедшее приводило Герти в недоумение, она была в восторге от того, что домой её повезёт подруга Линетт. В DeSoto она ещё никогда не ездила. А чтобы можно было перекусить на ходу, Линетт держала в машине пакет кукурузных чипсов Frito — лакомства, которое совсем недавно появилось в продаже и которое шеф Латтуада ещё не успел включить в запасы «Брэма».
Я ехала в Cadillac вместе с Лореттой и Франклином, чтобы мы могли решить, как быть с открывшейся правдой о моём даре. Мы быстро сошлись на том, что никакого открытия не будет.
— Если дети узнают, что я умею, мы уже не сможем жить по-прежнему. Мы уже никогда не будем друг для друга такими же — равными, растущими вместе. Я не хочу этого лишиться. Мне это слишком дорого.
Изумление Франклина сказывалось на его вождении. Несколько раз, заметив, что машина уже наполовину ушла на обочину, он возвращал её на шоссе, одёргивая себя: «Тише, тише, тише» или «Смотри, осторожней». Потом взглянул в зеркало заднего вида, где отражалось моё лицо.
— Ты знала это ещё с того дня, когда были Рафаэль и отравленное мясо?
— Я подозревала. Почти была уверена. Но наверняка знать не могла.
— Слишком уж это было тяжело, да? — догадалась Лоретта. — Слишком тяжело вынести. Будь это со мной, для меня было бы так же.
— Да, мэм. Я не… я не могу ходить по воде. Я всего лишь то, что я есть, — просто человеческая диковина. Никто не должен думать, будто я нечто большее. Если бы я сама так подумала, я бы погубила собственную душу.
Главной тревогой Лоретты была тревога матери, хорошо знающей детские повадки.
— Если наши сорванцы будут считать тебя чудотворицей, они станут беспечными. Если какая-нибудь безрассудная выходка покажется им забавной, с чего бы не рискнуть сломанной рукой, если её можно исцелить одним прикосновением?
Я согласилась.
— То, что, возможно, я иногда могу помочь исцелить больного, ещё не значит, что я способна вернуть зрение повреждённому глазу или приставить на место отсечённую ступню. Я уверена, что не могу. Я уверена, что мёртвые остаются мёртвыми. Даже если бы я могла призвать кого-то обратно с того берега, вернулся бы это он? Или нечто иное. Я бы не посмела.
С милю или больше мы ехали молча.
Потом Лоретта сказала:
— Персоналу поместья говорить нельзя. Линетт надо будет насчёт этого предупредить.
— Ей можно доверять, — сказала я. — Я уверена, что можно. Она поймёт, что моя жизнь будет разрушена, если меня начнут искать десятки тысяч людей, желая изменить участь, какую болезнь уготовила им. Как я смогла бы им отказать? Но каковы были бы непредвиденные последствия, если бы я возложила руки на тысячи? Что, если я спасу убийцу — и он потом продолжит убивать?
Это молчание было тяжелее предыдущего, как бывает, когда воздух густеет перед грозой.
— Мы обязаны тебе всем, — сказал Франклин, и голос его дрогнул.
— Это я обязана вам всем, — возразила я. — Вы мне ничем не обязаны. То, что случилось, было не моим делом. Не совсем. Исцеление совершилось через меня силой, которой я не понимаю.
Никто не был
