Домой в потёмках - Дин Кунц
Слушая её, Спенсер понял, почему стал художником, а не учёным.
— Но что всё это значит?
Ребекка сказала:
— Судя по всему, это значит, что Хорнфлай, те десять голых мужчин в подвале и существо, сбрасывавшее оболочку в доме Эрни, — всё это части одного организма, одного сознания, способного проявляться в разных формах, колонии особей, действующих как единое целое. И они — оно — живут среди нас. Или, скорее, под нами, раз перемещаются, похоже, по стокам. Когда проявление, называющее себя Хорнфлаем, говорит, что оно не «генотип пушистой вербочки, как кое-кто, кого я мог бы назвать», мне кажется, оно имеет в виду, что есть и другое существо, похожее на него, и между ними какое-то соперничество.
Бобби был впечатлён.
— И всё это ты вывела из генетики по телефону, пока Спенсер проигрывал в армрестлинге?
— Нет-нет. Как только я получила точное определение слова «генотип», всё остальное само сложилось у меня в голове. Я просто обкатывала это в уме, прежде чем вывалить на вас.
— И как такое вообще возможно? Как можно было догадаться обо всём этом только по определению слова «генотип»?
— Меня пробовали на главную женскую роль в дорогостоящем фильме по идее, которую Майкл Крайтон нацарапал на каталожной карточке и которую нашли уже после его смерти. На одной стороне карточки была сама идея, а на другой он написал: «масштабнее, чем Парк юрского периода». Фильм должен был быть о генной инженерии, и тогда я занялась этой темой всерьёз. За четыре года разработки над проектом успели поработать девять сценаристов и три режиссёра, но Майкл был очень умным человеком, а ни у кого в индустрии, похоже, просто не хватило мозгов понять, что именно он имел в виду.
— Ничего себе, — сказал Спенсер. — Наверное, от такой упущенной возможности у тебя не раз были бессонные ночи.
— Ещё бы. Особенно если учесть, что мне полагалось восемь процентов от валовых сборов с первого доллара.
Бобби сказал:
— Ладно, допустим, но всё это, похоже, оставляет нас с ещё большим количеством вопросов, чем прежде. И что, если вообще что-то, это объясняет насчёт того, почему в Мейпл-Гроуве больше нет преступности? Или почему Эрни в коме, в приостановленной жизни или чёрт знает в каком ещё состоянии?
Спенсер выжидательно посмотрел на Ребекку, очевидно полагая, что отныне она станет неиссякаемым фонтаном неоспоримых теорий, но его ждало разочарование.
— Пока не знаю, — сказала она.
— А кто запер наши воспоминания и как это сделал, и почему теперь начинает их отпирать? — спросил Бобби. — И где сейчас Хорнфлай? И почему он не разделался с нами ещё в детстве, как угрожал в ту ночь в павильоне? И вообще, если его цель — их цель, цель этого, как ни назови, — уничтожить человечество, почему эта война до сих пор не началась? Почему она не началась хотя бы здесь, в Мейпл-Гроуве?
Они стояли в молчании глубочайшего недоумения.
Пока мир продолжал вращаться, казалось, будто павильон не вращается вместе с ним, словно время внутри этого прихотливого строения остановилось, словно павильон и есть неподвижное ядро вселенной, из которого рождается и приходит в движение вся реальность. Для ясности нужно сразу сказать: павильон не был на самом деле неподвижным ядром вселенной, из которого рождалась вся реальность. Это лишь так ощущалось тремя амиго, которых мучили неотложные вопросы и которым отчаянно нужны были ответы, если они хотели выжить. Понимаете, неспособность продумать себе путь через этот лабиринт вопросов лишила их дара речи, оставила парализованными и страхом, и осознанием глубины собственного невежества. Но, разумеется, состояние это непродолжительное; до конца истории они в павильоне стоять не будут.
Итак, листья окружавших павильон клёнов трепетали на летнем ветру, в небе носились певчие птицы, люди выгуливали собак, а амиго всё так же стояли, скованные растерянностью. Трудно представить себе обстоятельства, в которых они были бы более уязвимы перед внезапным появлением Бритты Хернишен. Однако именно этому испытанию они в тот миг не подверглись. И вдруг все трое разом сказали:
— Больница!
Этот возглас вывел их из оцепенения, хотя и не избавил полностью от недоумения.
Они посмотрели друг на друга, ожидая, что кто-нибудь скажет о больнице что-то более определённое, но этим коротким возгласом всё и исчерпывалось.
— Что? Что насчёт больницы? Кто вложил нам в головы эти слова? Как это было сделано? Нам надо ехать в больницу? Что мы должны сделать, когда туда попадём? — в досаде спросил Бобби.
Прежде чем Бобби успел задать достаточно вопросов, чтобы снова ввергнуть их в оцепенелое недоумение, Ребекка сказала:
— Там что-то случилось. Это было на День благодарения того года. Нет, не «на День благодарения». Прямо в сам День благодарения.
— Какого года?
— Года Хорнфлая. Через несколько недель после той ночи на Хэллоуин, когда он съел Бьёрна Сколльборга.
— Наверное, в ту же ночь он съел и жену Бьёрна, — сказал Спенсер.
— Карамию, — сказала Ребекка. — Думаешь, он мог за один вечер съесть двоих?
— Судя по тому, как этот урод вгрызся Бьёрну в голову, он, наверное, мог сожрать столько людей, сколько захотел бы.
Бобби-Шэм всегда вслушивался не только в то, что говорят люди, но и в то, как они это говорят. Он считал, что хорошему романисту необходимо тонко чувствовать и словоупотребление, и интонацию, чтобы создавать правдоподобные диалоги. Даже в нынешних обстоятельствах, когда опасность поджидала за каждым углом, он ловил себя на том, что думает, как именно он бы убедительно передал эти реплики между Спенсером и Ребеккой, будь это роман, который он пишет.
— Это невозможно, — сказал он.
— Почему это? — спросил Спенсер. — То есть если я могу запросто за один присест съесть два чизбургера — а я могу, — то почему такое существо, как Хорнфлай, не может съесть двоих?
— Я не про людоедство говорил, — сказал Бобби. — Я просто
