Друг семьи - Дин Кунц
— Что бы вам ни понадобилось, считайте, что дело уже сделано.
Шамаш разъяснил, на что именно Вилли столь благоразумно согласился. Он больше никогда не попытается убить пса Фэрчайлдов. Не попытается проникнуть в Брэмли-Холл ни в одиночку, ни с кем бы то ни было ещё. Ни при каких обстоятельствах не станет фотографировать девочку, которую собираются удочерить Франклин и Лоретта Фэрчайлд. Не приблизится к ней даже на сто ярдов. Более того, он не станет наводить справки ни у кого в полиции или в правительстве насчёт детективов Шамаша и Астарты; если он это сделает, они узнают, и тогда решат, что он намерен сдать их в отдел внутренних расследований за то, что им заплатили из-под полы, чтобы они представляли в этом деле интересы семьи Фэрчайлдов. И если до этого дойдёт, в следующий раз Вилли проснётся уже мёртвым — и в Аду.
Теперь, когда все трое оказались игроками одной команды, исполненными взаимного уважения и любви, детективы отвезли Вилли Максвелла домой. Забрали пять пар трусиков с монограммой, подброшенных в его жилище, включая одну, закаменевшую от засохшей крови. Показали, какую именно пару ботинок с окровавленными подошвами ему следует уничтожить. Вилли предложил каждому по пинте лучшего шотландского виски из своего нелегального запаса, но те отказались: во-первых, были при исполнении, а во-вторых, по совести не могли нарушить сухой закон, который поклялись поддерживать.
Хотя Франклин и Лоретта, будучи талантливыми кинематографистами, выстроили убедительный сюжет и разыграли его безупречно, успех этой затеи, как они признавали, отчасти зависел от того, что Максвелл разбирался в жульничестве и разводках не так хорошо, как сам о себе думал. В спальне Мэрион Макмюррей его нельзя было винить за то, что он не понял: постель залита не человеческой, а свиной кровью. Вряд ли хоть какой-нибудь хирург распознал бы разницу по запаху. Значки и удостоверения отдела по расследованию грабежей и убийств, предъявленные фотографу Шамашем и Астартой, были настолько точны во всех подробностях, что любой сотрудник управления принял бы их за настоящие, даже не присмотревшись; в 1930 году слово «бутафор» ещё только входило в обиход киноиндустрии, но некоторые мастера этого дела были так талантливы и так одержимы деталями, что вполне могли бы зарабатывать вне закона подделкой документов. Седан той же марки и модели, какие полицейское управление Лос-Анджелеса выдавало детективам в штатском, был снабжён точной копией ведомственных номерных знаков; он уже появлялся в «Даркмур-лейн», и Вилли ни на миг не усомнился, что перед ним именно то, чем машина кажется. Шамаш и Астарта, чьи настоящие имена были Леонард Шарп и Энцо Валенти, могли бы вызвать у Вилли подозрение, будь они просто удачно подобранными актёрами. Однако лица у них были слишком обыкновенные для кино: недостаточно красивы, чтобы продать картину, недостаточно зловещи, чтобы играть злодеев, недостаточно своеобразны, чтобы становиться источником комического облегчения. И всё же они обладали крепкой театральной выучкой и достаточной уверенностью в себе, чтобы изображать продажных копов, потому что принадлежали к недавно возникшей профессии — были каскадёрами, — и уже несколько лет проводили дни на съёмочной площадке, наблюдая за актёрами и учась успешно сойти за них в сценах с жёстким действием. Несчастная Мэрион Макмюррей вовсе не была мертва. Более того, её вообще не существовало. Квартира принадлежала молодой актрисе, добившейся успеха в ролях лучших подруг и младших сестёр и, как ожидалось, однажды способной выйти на первое место в афише. У Вилли Джо Максвелла с самого начала не было ни единого шанса.
Глава двадцать седьмая
Когда ноябрь уступил место декабрю, я с изумлением подумала, что во всех романах, какие я читала, ни одному герою не выпадало столь событийных трёх месяцев, как те, что только что прожила я. От карнавального балагана уродцев к Брэмли-Холлу, от покорности к яростной надежде, от жизни, прожитой в книгах, к жизни, достойной книги, от холодного взгляда Капитана к любви тёплой и счастливой семьи.
Во вторник вечером, второго декабря, когда я уже лежала в постели с книгой, Лоретта пришла ко мне в комнаты, чтобы подготовить меня к возвращению Анны Мэй на следующий день. Анна Мэй взяла несколько выходных, после того как узнала, что её брат и Вилли Максвелл пытались отравить Рафаэля, — и почему.
— Я знаю, что ты будешь добра к этой девушке, — сказала мне Лоретта, — но хочу, чтобы ты поняла, почему в её случае доброта особенно необходима. Я полагаю, ты ничего не знаешь о её прошлом.
— Она почти никого к себе не подпускает, — ответила я, откладывая книгу.
Лоретта села на край моей постели.
— Их с Коннором мать была отстранённой, поглощённой собой. Дети её не интересовали. Их отец был одержим правилами и по-демонически суров в их исполнении. Мать ни разу не встала на их защиту.
— Он их бил? — спросила я. — При всей своей ужасности Капитан меня никогда не бил, хотя порой было видно, что его самообладание держится на волоске.
— Их отец, Бронсон Сайзмор, изувечил их обоих. Изувечил и телом, и душой. В наказание, помимо прочих жестокостей, он иногда запирал их в чулане на день, а то и на два, без еды и воды. Став взрослой, Анна Мэй превыше всего искала покоя и безопасности, а это значило — жить одной, с пистолетом в тумбочке у кровати и ещё одним в кухонном ящике. Она говорит, что никогда не выйдет замуж, никогда не рискнёт связаться с мужчиной, похожим на её отца. Самый безопасный роман, единственный роман, какой ей нужен, можно найти в дешёвых журналах, специализирующихся на любовных историях со счастливым концом.
— У неё нежная душа, — сказала я. — И это говорит о ней очень хорошо, если учесть, что ей пришлось вынести. Других такой отец сделал бы злыми.
Лоретта улыбнулась и взяла одну из моих затянутых в перчатку рук.
— Кто лучше тебя знает, что такое нежная душа? Я уверена, ты поймёшь и насчёт её брата. Он красив. В нём есть кое-какой актёрский талант. Он хочет стать кинозвездой. А кто не хочет? Но у него нет дисциплины. Он озлоблен, полон ненависти к миру. Он выбрал лёгкие деньги. Торговал наркотиками, возил виски, доставлял богатым кинозвёздам то, чего им хочется и чего им иметь не следовало. Он отвоевал себе место потому, что был готов к
