Домой в потёмках - Дин Кунц
А на противоположной стороне улицы, ровно в ста восьмидесяти градусах от этих построек, лежал жилой квартал, почти такой же, как и остальные в Мейпл-Гроуве. Викторианские дома, с редкими георгианскими особняками, содержались в безупречном порядке. Жилища тонули в тени дубов и ив, платанов, которые осенью оденутся в ярко-жёлтое; деревья были пышные и идеально сформированные, словно треть всех работающих в этом городе трудились арбористами.
Ребекка вдруг поняла, что Мейпл-Гроув примечателен не только своей открыточной безупречностью. Это место было нереальным. Да, когда амиго росли здесь, город уже тогда был необычайно красив, но теперь он дозрел до состояния, в котором напоминал идеальную среду диснеевского тематического парка. Стоило остановиться и задуматься о том, насколько неправдоподобно это совершенство, — и эта безупречная миловидность казалась по-своему не менее жуткой, чем институт. Будто Кеппелуайты выбрали это странное место для своего проекта не только из-за дешёвой земли, низкой преступности и чистого воздуха, но ещё и потому, что здесь сходилась какая-то непонятная сила обновления.
— Ты это чувствуешь? — спросил Спенсер.
Ветер донёс соблазнительный запах стейков, жарящихся на угольном гриле.
— В этом месте… есть сознание, — сказал Спенсер.
— Здесь и правда что-то есть, — согласилась она, хотя не смогла подобрать к этому слова — по крайней мере, не того слова, которое употребил он.
— У кого есть сознание? — спросил Бобби.
Спенсер обмахнулся шляпой.
— Не у кого. У чего. Не у людей. У самого места. Или у чего-то такого.
— Я не понимаю, что это значит, — сказал Бобби.
— Я тоже, — ответил Спенсер, снова надевая шляпу. — Но, кажется, когда-то понимал.
— Посмотрите на машины, — сказала Ребекка, оглядывая автомобили вокруг. — Они все выглядят так, словно их час назад вымыли и отполировали.
— Так всегда было? — удивился Бобби.
— Сейчас это заметнее, чем тогда, хотя и раньше здесь тоже было что-то в этом роде, — сказал Спенсер, который, наверное, выразил бы свои чувства лучше, если бы мог их нарисовать.
— В книгах и фильмах, — сказал Бобби, — люди, которые натыкаются на странный город или возвращаются в него и понимают, что с этим местом что-то не так, обычно заканчивают мёртвыми.
Все трое амиго одновременно повернулись и уставились на Эрни в прокатной машине: бледное лицо прижато к стеклу, вид такой же бесчувственный, как у падали.
— Не все они заканчивают мёртвыми, — возразила Ребекка. — Ни «Визг», ни оба его продолжения заканчиваются не так.
Может, именно страх превратил лицо Бобби, обычно годное для главной роли, в лицо лучшего друга героя, которого играет актёр второго плана, заранее обречённый мыслями о смерти и вряд ли доживающий до второго акта.
— Во всех трёх фильмах «Визг» в живых оставался только один человек, и это всегда была ты.
Она положила руку ему на плечо.
— Спасибо, что назвал их «фильмами».
— Я не сноб.
— Искусство есть искусство есть искусство, как бы оно ни было упаковано, — сказал Спенсер, несомненно желая поддержать разговор в правильном духе. — Если мы и правда собираемся засунуть Эрни в морозильник или куда-то ещё, лучше поторопиться, пока его не начали искать.
Они уехали колонной из трёх машин.
14
Спрятать Эрни
Ребекка смело въехала на подъездную дорожку у дома Эрни, а Спенсер и Бобби предусмотрительно оставили свои машины в полуквартале отсюда.
Дом Эрни Хернишена, двухэтажный викторианский особняк, высился с той горделивостью, с какой идёт под всеми парусами фрегат; на нём было столько вычурной резьбы и декоративных деталей, что, будь это корабль в море, он бы затонул. Гараж стоял отдельно, но Бобби и Спенсер сумели пронести своего амиго за дом и ввести через кухонную дверь, которую Ребекка отперла одним из ключей на связке, найденной в кармане куртки Эрни. Живые изгороди здесь были такие высокие, а деревья так густо покрыты листвой, что никто из соседей не мог бы заметить их, пока они занимались своим подозрительным делом.
Они пронесли его через кухню в холл. Дверь в кабинет стояла открытой. Там они усадили Эрни в одно из кресел, рядом с пианино; за его спиной на стене висела коллекция гитар.
Бобби вообще нелегко поддавался чувствам. По мнению критиков, когда в его книгах наступали эмоциональные сцены, переживания персонажей были выписаны тонко и убедительно. Он много размышлял о том, почему умеет так выразительно писать о сильных чувствах, но сам почти никогда им не поддаётся. Сперва он пришёл к выводу, что это не врождённое свойство и не результат сознательного решения всегда и во всём оставаться стоиком. С младенчества он был обречён на общество своих флегматичных приёмных родителей, Адама и Эвелин Пинчбек. Давным-давно Спенсер окрестил их «мистером и миссис Картошкой», потому что они были почти столь же молчаливы и едва ли более выразительны, чем подземные клубни. После долгих размышлений Бобби решил, что, будучи выросшим в жутковатой тишине и вялой атмосфере дома Пинчбеков, он неизбежно научился подавлять самые сильные свои чувства; вероятно, именно поэтому и стал писателем — чтобы выражать их через персонажей своей прозы.
Но здесь, в кабинете Эрни, рядом с любимым амиго, Бобби-Шэм пережил миг, когда сбросил с себя нездоровое влияние Пинчбеков. Его захлестнула тоска при виде Эрни в кресле — поникшего, как мешок кукурузной муки, с по-прежнему закрытыми глазами и бессильно отвисшим ртом, будто он пообщался с политиками и заразился их идиотизмом; он был лишён достоинства; даже если он жив и пребывает в анабиозе, будущего у него может не быть; жены и детей, которые бы скорбели о его беде, у него нет; мать у него ведьма; словом, его состояние было таким жалким, что для описания всех связанных с ним обстоятельств понадобилось чрезвычайное и неразумное количество точек с запятой. У Бобби ослабели ноги, сжало грудь, рот размяк от сочувствия, глаза защипало от непролитых слёз — а потом всё прошло.
— Ладно, давайте найдём место, где его можно спрятать, пока он не вернётся, — сказала Ребекка.
— Интересно, где именно, — сказал Спенсер.
Его слова, похоже, озадачили Ребекку.
— Где-нибудь в доме. Потому мы сюда
