Домой в потёмках - Дин Кунц
В конце концов, это была Америка середины третьего десятилетия двадцать первого века, которая нередко казалась психушкой под открытым небом: каждый четвёртый здесь был страстным, но до ужаса утомительным невротиком. Ещё один из четырёх вполне мог оказаться законченным психом, который сорвёт тебе лицо только за то, что ты хоть сколько-то доволен собой и собственной жизнью. Поэтому каждый день лучше было проживать так, словно ты турист в «Парке Юрского периода»: сиди в электрическом вагончике, не шуми; в кризисной ситуации помни, что неподвижность жизненно важна, потому что тираннозавр распознаёт в тебе добычу только тогда, когда ты двигаешься; и ежеминутно жди, что всё вот-вот пойдёт чудовищно не так.
Они остановились в мотор-отеле «Раскидистые дубы», где собирались встретиться позже, однако Ребекка и мысли не допускала спрятать там Эрни, а утром таскать его из номера в номер, увиливая от горничных. Это был бы уже ход из английского фарса, который никогда не сработал бы в Соединённых Штатах, где федеральные правоохранительные органы смотрели на юмор со всё более глубокой подозрительностью.
Применив сюжетное мышление успешного романиста, Бобби сказал:
— Есть только одно разумное место. Надо везти его обратно к нему домой.
— Серьёзно? — недоверчиво спросил Спенсер. — Ты это всерьёз? К нему домой?
Спенсер Трудав был натурой чувствительной. Однако он совершенно не умел распознавать в людях обман, двуличие и хитроумное жульничество, потому что сам был неспособен ни лгать, ни предавать. Конечно, не такой уж сладкий, как Эрни Хернишен. Таких, как Эрни, вообще больше не было. Но Спенсер был честной, прямой душой, которую снова и снова изумляли чужие радикальные решения, меняющие жизнь. Ещё до своего внезапного просветления Ребекка понимала: именно из-за этой наивности Спенсер не предвидел, что его мать уедет в Новый Орлеан и станет Констаниной, что отец разведётся с ней и женится на стриптизёрше Венере Порифере, а потом отец и Венера купят стрип-клуб, превратят его в Церковь Священного Эротического Откровения, привлекут четыреста прихожан, ревностных развратников, и оставят Спенсера в четырнадцать лет одного жить в бывшем семейном доме на Мейфилд-авеню. Поэтому Ребекка ничуть не удивилась, что Спенсер не видит мудрости и хитроумия в том, чтобы спрятать Эрни именно у него дома.
— Это одно из первых мест, куда они полезут, — возразил Спенсер. — Особенно если решат, что ошиблись, объявив его мёртвым, и что, может быть, он жив и сам ушёл из больницы.
Ребекка ни капли не сомневалась в своей правоте, потому что снималась в фильмах и сериалах с чудовищно неправдоподобными сюжетными поворотами, которые, однако же, зрители принимали на ура. Ласковый ветерок трепал её каштановый парик, косые лучи солнца превращали в драгоценные камни её голубые глаза за фальшивыми очками, а она говорила:
— Если они и придут к нему домой, это будет быстрый осмотр: покричат его имя, заглянут в комнаты. Искать в старом дорожном сундуке или в морозильнике никто не станет.
В ужасе Спенсер сказал:
— Мы не можем запихнуть Эрни в морозильник.
— Можем, если выключим его из розетки, выбросим всё, что там лежит, и зафиксируем защёлку в открытом положении, чтобы он мог легко выбраться, если вернётся… ну… оттуда, где бы он сейчас ни был.
Учитывая, что Спенсер был художником-авангардистом, которого критики превозносили за создание непостижимых образов уникальной и нередко отвратительной природы, его узколобость по части морозильника выглядела довольно неожиданно.
— Нет. Я не стану участвовать в том, чтобы совать Эрни в морозильник.
— Тогда задвинем его под кровать, — сказала Ребекка.
— Или поставим в кладовке для швабр и чем-нибудь подопрём, чтобы не вывалился, — сказал Бобби.
— Или уложим в ванну в гостевой комнате и задёрнем занавеску, — предложила Ребекка.
— Или усадим в углу на чердаке и навалим перед ним барахла, — сказал Бобби.
— Нет, нет, нет, — возразил Спенсер. — Сейчас лето. На чердаке будет жарко, очень жарко.
— Спенсер, пойми, Эрни не в коме, — сказала Ребекка. — Он даже не дышит. Ему всё равно, жарко там или нет. Он в каком-то анабиозе. Мы уже такое видели.
— Видели? Когда? Когда мы видели человека не просто в коме, а в анабиозе?
— Тогда, давно, — сказал Бобби. — Ребекка права. Я почти помню. Там лежал не один человек. Восемь или даже десять. На спине, рядком по полу. Это ведь было в подвале?
— В церковном подвале, — вспомнила Ребекка.
Спенсер побледнел.
— Только скажите, что это была не Церковь Священного Эротического Откровения.
— Нет, не она, — сказал Бобби. — Это было…
— На углу Каннингем-авеню и Уинклер-стрит, — сказала Ребекка.
— Святого Марка, — сказал Спенсер. Его глаза расширились, словно он пробуждался от долгого сна. — Лютеранская церковь. Десять тел на полу, бок о бок. Но что мы там вообще делали? Никто из нас не лютеранин.
— Когда Эрни было двенадцать, — сказала Ребекка, — он начал ходить на службы в церковь Святого Марка просто чтобы досадить матери. И продолжал туда ходить, когда мы уже были амиго.
— Он же пел в церковном хоре, — вспомнил Бобби. — Бритту это бесило до чёртиков.
Они стояли на больничной парковке, глядя друг на друга во все глаза и ожидая, что источенная молью шерсть их воспоминаний наконец будет залатана до конца. Но никакие новые подробности к ним не вернулись. В их памяти по-прежнему было больше дыр, чем ткани.
— Бритта, — сказал Спенсер. — Вот ещё одна проблема. Она может оказаться распорядительницей наследства Эрни, а если и нет, вполне способна вести себя так, будто это именно она. Завтра она наверняка туда поедет, если уже не поехала.
— Кто бы ни распоряжался наследством, — сказал Бобби, — быстро всё равно ничего не решится, особенно если Эрни исчез. Прятать его там всё же безопаснее, чем где бы то ни было ещё. Мы сумеем засунуть его туда, где никто не найдёт.
Ребекка оглядела больничный комплекс — столь же гладкий и нетрадиционный по архитектуре, как музей с бездонным бюджетом, в котором собрали
