Гиблый уезд - Владимир Евгеньевич Чернявский
– Пусть Феодор Стратилат стережет зверя, – послышался приглушенный голос матери. – Он хранит сына, будет хранить и тебя.
Кружение остановилось. Пахнуло жаром. Шумно работал кузнечный мех – вдох-выдох, словно сопит великан. В печи мерцали раскаленные угли, оранжевое пламя лизало днище почерневшего от копоти тигля. Внутри емкости кипел серебристый металл, похожий на ртуть. Александр Ушаков схватил тигель щипцами, поднял и понес к гипсовой форме. Рядом с гипсом лежал образец – древний медальон-змеевик из отцовской коллекции: на лицевой стороне Феодор Стратилат держит копье, на обороте вьются змеи вокруг головы Горгоны.
Струйка серебристого металла полилась в горлышко формы.
– Камень должен был остаться на острове, – тихо сказала мать. – Я забыла, что волшебство имеет две стороны.
– За знание надо платить, – возразил отец.
Он ударил молотком по гипсу: тот рассыпался, среди осколков лежал серебристый кругляш. В руках святого блеснуло копье. Отец поддел змеевик щипцами и окунул в чан. Вода забурлила, в воздух с шипением поднялись клубы пара.
– Цена слишком велика, – в голосе матери послышалась горечь. – Нельзя было трогать исток.
Кузница исчезла. Флавий увидел вблизи материнские руки.
– На море, на окияне, на острове Буяне лежит горюч-камень Алабор, – послышался ее шепот, – сидит на нем пресвятая Богородица, держит иглу золотую, нитку шелковую, нитку в иголку вдевает, рану кровавую зашивает.
Ловкие тонкие пальцы продели цепочку в ушко серебристого медальона.
– Никогда не снимай его, – продолжила шептать мать, когда застежка защелкнулась на шее отца. – На сажень уберешь от себя змеевик, и зверь вырвется на свободу. – Мать открыла шкатулку наподобие табакерки, отмотала с запястья сияющую нитку и положила ее внутрь. – На черный день…
* * *
Флавий завис в пустоте. Он, будто невесомый, парил в безбрежном молочном небе – легко и свободно. Грудь распирало от восторга, хотелось кричать и смеяться. Подумалось, что хорошо бы здесь задержаться подольше. Как назло, в ноги вернулась тяжесть. Потянуло вниз, дыхание перехватило, и Флавий начал падать. В ушах загудел воздух, желудок свело спазмом. Полет резко замедлился, и ступни коснулись земли.
Белизна вокруг ожила, заворочалась, заклубилась. Глаза заслезились от дыма, в нос ударил запах гари. Со всех сторон хлынули звуки: крики, хрипы, конское ржание. Рядом грохнул взрыв. В ушах зазвенело, на голову посыпались комья земли. Флавий упал на колени, стараясь понять, где очутился. Впереди тянулось покатое поле, зажатое между рекой и лесом. В ржавой траве валялись в беспорядке человеческие тела: гренадеры, одетые в зеленые мундиры, и гусары в синих доломанах. У реки дымилась разрушенная батарея – в беспорядке валялись двенадцатифутовые пушки. В шаге от Флавия, раскинув руки, лежал молодой офицер. Открытые остекленевшие глаза неподвижно смотрели в небо, светлые курчавые волосы пропитались кровью. Чуть поодаль подмяла траву его лошадь с рваной дырой в боку. Под ней растекалась коричневая лужа.
Со стороны леса синей массой надвигались французы. Солдаты шли не спеша, вытянувшись в несколько неровных шеренг, стреляли, останавливались, перезаряжали ружья. Дружные хлопки выстрелов разносились над полем. Мерную дробь отбивал барабан. Из подлеска то и дело бахали орудия, со свистом летели снаряды, рассыпаясь у земли картечью. Похоже, русский отряд попал здесь в засаду. Флавий насчитал всего десяток уцелевших гренадеров и гусар. Отстреливаясь, они отступали к реке.
В обратную сторону через поле шагал человек. Флавий вгляделся и узнал отца, одетого в зеленую форму штаб-офицера артиллерии. Перепачканный в грязи и саже, в левой руке он сжимал оголенную саблю, правая рука висела плетью, по плечу расползлось бордовое пятно. Приблизившись, отец отбросил клинок и дернул за высокий воротник мундира. Лопнули нитки, отлетели пуговицы. Отцовская ладонь скользнула за пазуху и вытащила сияющий серебром медальон. Ушаков-старший резким движением сорвал с шеи цепочку, размахнулся и швырнул змеевик в сторону. Тот, сверкая, полетел в посеченные взрывами кусты терновника.
Раздался свист, саженях в двух от отца в землю с грохотом врезалась шрапнель. В воздух взметнулись камни и комья глины, с визгом разлетелась картечь. Но отец даже не шелохнулся. Замер, словно прислушиваясь к чему-то. Он вздрогнул и, закатив глаза, выгнулся. На его покрасневшей шее вздулись вены, из раскрытого рта вырвался хриплый рык. Кожа покрылась похожей на смолу черной слизью, грудь расширилась, разрывая одежду. Оголившийся торс вздулся буграми мышц, само тело выросло на полсажени. Суставы на мощных ногах вывернулись назад, как у кузнечика, лицо скрылось под черным матовым зеркалом.
Монстр утробно зарычал и, растопырив когтистые лапы, ринулся на французов. Те, завидев его, бросились врассыпную. Несколько солдат опустились на колено и дали залп из ружей. Пули если и попали в монстра, то не причинили ему вреда. Сделав пару гигантских прыжков, он оказался рядом со стрелками. Мелькнули когти, и двое французов отлетели в стороны. Их искалеченные тела заскользили по траве, оставляя за собой бордовые полосы. Беспорядочно забухали выстрелы. Пришедшие в себя командиры пытались организовать оборону, но тщетно. Касьян извернулся, мускулистой лапой поймал на лету ядро, развернулся и швырнул снаряд обратно. Шрапнель полетела по дуге и разорвалась над французскими редутами. Касьян обрушился на бегущих солдат. Послышались отчаянные вопли, взвизгнула и заглохла труба…
Яркая вспышка ослепила Флавия, уши сдавило, будто на глубине под водой. Он часто заморгал, пытаясь избавиться от плывущих перед зрачками пятен. Вокруг тянулось все то же покатое поле. Солнце поднималось над лесом, разгоняя утренний холод. Бой, видно, давно закончился, но в воздухе еще витал запах гари. Сквозь белесую дымку виднелись зеленые и синие мундиры лежащих в траве мертвецов. Меж ними бродили солдаты из похоронной команды. Собирали амуницию, грузили на телеги трупы гренадеров. Тела французов сваливали в кучи. Работали неторопливо и молча, словно боясь потревожить сон усопших. Только звенела упряжь и тревожно ржали лошади, испуганные близким запахом смерти.
Среди похоронщиков Флавий разглядел графа Оленева. В изодранном доломане и с окровавленной повязкой на лбу, тот потерянно бродил среди лежащих в траве тел. Время от времени наклонялся, переворачивал очередного мертвеца, качал головой и шел дальше. Возле куста терновника граф присел и что-то поднял с земли. В ладони его сверкнул серебром медальон…
* * *
Поле накрыли клубы то ли дыма, то ли тумана. С неба посыпался пепел, будто саваном покрывая поле брани. Меж белыми хлопьями устало брел человек.
– Постой! – в который раз окликнул его Флавий.
Незнакомец зашел в подлесок и углубился в чащу.
