Гиблый уезд - Владимир Евгеньевич Чернявский
Через пару минут Флавий пришел в себя. Он распластался на полу знакомого коридора. Вокруг тянулись зеркала, теряясь в бесконечной дали. В них сотни раз отражалось голое, испачканное в крови и саже тело, покрытое ссадинами и синяками. Лицо Флавия опухло, через лоб тянулся глубокий порез, на скуле краснела ссадина. Хуже всего выглядела рваная рана в левом боку. Под бурой запекшейся кровью белело оголившееся ребро. Вернулись озноб и усталость. Хотелось опуститься на пол, свернуться в клубок и уснуть, забыв обо всем на свете. Флавий чувствовал, что если ляжет, то больше не встанет. Он побрел наугад, опираясь на зеркальную стену, но через десяток шагов рука его провалилась в пустоту.
В обе стороны под прямым углом тянулся новый коридор. Те же уходящие в даль отражения в зеркалах. Флавий свернул налево. Через дюжину шагов встретился еще проход, за ним еще один и еще. Зеркальные стены тянулись, сворачивали и снова тянулись, и сворачивали. Флавий потерял счет ответвлениям и поворотам. Брел, будто во сне, и пропустил момент, когда зеркала помутнели и вокруг разлился густой туман. Мелкие холодные капли покрыли кожу. Флавий потянулся рукой, надеясь нащупать стену, но она исчезла. Влажный воздух щекотал ноздри, ступни касались мокрой травы. Флавий хотел уже повернуть обратно, когда краем глаза заметил мелькнувшую тень. Он резко повернулся. Саженях в трех от него в тумане брел человек. Размытый силуэт то появлялся, то пропадал в похожей на кашу белой взвеси. Незнакомец сутулился и тяжело переставлял ноги, словно шел по колено в воде.
– Э-эй! – Флавий махнул ему рукой, но тот даже не оглянулся.
Туман еще больше сгустился, силуэт бредущего человека превратился в серое размытое пятно. Ныл бок, в ноге поселилась тупая боль, Флавий сосредоточился на маячившей впереди тени и поспешил за ней. Прошла четверть часа напряженной ходьбы, когда впереди глухо хлопнула дверь.
Флавий побежал на звук. Вскоре его босые ноги зашлепали по паркету. Повеяло пряным запахом камфары. За рваными белыми хлопьями показался вытянутый зал с каменным полукруглым потолком. Вдоль стен выстроились шкафы высотой в полтора человеческих роста. Сквозь стеклянные дверцы виднелись полки с плотными рядами книг и прозрачные колбы разных размеров. Внутри них в желтом формалине плавали змеи, ящерицы, жабы и лягушки. В стене, в глубокой нише, блестела емкость локтя в три высотой. В ней, как муха в янтаре, зависла лысая человеческая голова. Округлость стекла искажала пропорции. Веки закрытых глаз мертвеца казались опухшими, щеки округлились, словно тот хотел дунуть, нос торчал безобразной картофелиной. На затылке у головы имелось второе лицо: распахнутые маленькие глазки, сморщенный носик, рот, раскрытый в безмолвным крике.
Флавий узнал это место. В детстве он десятки раз бегал по залам Кунсткамеры в отцовский кабинет. Впереди показалась еще одна дверь. Послышались голоса, звонкие удары по металлу. Флавий поспешил на стук. По периметру следующего зала также тянулись шкафы с книгами, банками и колбами. В центре на постаменте покоился черный камень. Очищенный от наростов и грязи, он походил на гигантский грецкий орех, покрытый вязью из бугорков и прожилок. Стоящие рядом родители едва доставали головами до его середины. Отец опирался на небольшой верстак с молотками и зубилами. Мать, закрыв глаза, водила ладонью по бугристой поверхности камня. Казалось, она вслушивается в то, что творится под черной скорлупой.
Флавий который раз хотел с криком броситься в объятия к родным, но ноги его словно приросли к полу, а горло сдавило так, что он не мог выдавить ни звука.
– Здесь! – Мать открыла глаза и указала пальцем в углубление на бугристой поверхности.
Отец поспешно взял с верстака зубило и молоток, вставил стальной коготь в указанное место и ударил. Звякнул металл, камень глухо заурчал. По его поверхности сверху вниз прошла трещина, похожая на застывшую черную молнию. Послышалось тихое шипение. Трещина начала расти, раскалывая камень пополам. Из его нутра заструился легкий черный дымок.
Ушаков-старший отступил на шаг, а мать, напротив, приблизилась вплотную к камню. Через минуту трещина раскрылась локтя на три. Внутри виднелась похожая на уголь «мякоть». В центре черноты сияла серебром миниатюрная круглая жемчужина.
– Это чудо! – В голосе матери звенел восторг.
Она протиснулась между угольных створок, потянулась, и в ее руке засияла серебряная сердцевина камня. Зал озарился белым мерцанием. Огонь нисколько не вредил матери. Она выбежала на свободное место, подняла сияющую жемчужину над головой и закружилась по паркету в радостном танце. Отец, улыбаясь, подошел к ней.
Серебряные всполохи наполнили зал. Мать повела рукой, и в воздухе остался сияющий след. Он задвигался, вытягиваясь в серебристую нить. Мать схватила ее конец и принялась делать стежки, словно вышивала по ткани. Нить тянулась и тянулась и вскоре сложилась в сияющий восьмиконечный цветок с острыми треугольными лепестками. Отец обошел вокруг него и осторожно дотронулся до стебля. От прикосновения тот рассыпался на рой огоньков. Они, словно светляки, закружились между отцовскими пальцами и снова собрались в нитку.
– Мы нашли исток волшебства! – Мать бросилась к отцу, он прижал ее к себе и поцеловал. Она вырвалась из его объятий, обернулась к цветку и дернула за кончик листа. За ее пальцами потянулась мерцающая нить, «вышивка» начала стежок за стежком распускаться. Мать намотала нитку на запястье и снова провела по воздуху сердцевиной камня.
Отец отступил на пару шагов, зачарованно наблюдая за действом. Оба родителя так увлеклись, что не заметили происходящего за их спинами. На внутренней стороне камня замерцали красные всполохи, загорелись миниатюрные пентаграммы, ромбы и шестиугольники. Камень заколыхался, обращаясь в густой угольный дым. Черное марево заклубилось и собиралось в два отростка, похожих на бычьи рога.
Флавий напряг связки и хотел было крикнуть родителям, чтобы они побереглись, но, как ни старался, не смог победить немоту. Камень исчез, превратившись в черные щупальца. Они ринулись сзади к отцу, ударили в спину и проткнули насквозь. Ушаков-старший выгнулся, как в припадке падучей болезни. Его оторвало от земли и подняло на полсажени в воздух. Дым втянулся в отца, словно деготь в паклю, покрыв кожу смоляными разводами, а лицо – зеркальной пленкой.
Почуяв неладное, мать резко обернулась.
– Нет! – Она подскочила к отцу.
Сияющая сердцевина камня в ее руке коснулась отцовской груди. Брызнули, ослепляя, искры. Когда Флавий снова смог видеть, чернота почти исчезла с тела
