Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль
Он поставил тарелку перед отцом и сжался, ожидая подзатыльника.
Отец посмотрел на тарелку. Долго смотрел, с напряжением и внутренней тяжестью. Потом взял ложку и попробовал.
И замер.
Он сидел неподвижно очень долго, бывший подмастерье Мишель-Бернар, пьяница, но не вор. Свеча трещала. Где-то в порту орали грузчики. Потом отец поднял глаза на сына, на маленького грязного мальчишку, и улыбнулся. Жан-Батист не знал, что отец умеет улыбаться. За шесть лет он не видел этого ни разу.
— Твоя мать так готовила, — тихо сказал отец. — Точно так. Я думал, я забыл.
Он доел всё. До последней капли, подобрав остатки хлебом, и от этого простого движения у мальчика внутри стало так тепло, что хватило бы обогреть весь порт. Отец посидел над пустой тарелкой ещё немного. Потом встал и ушёл наверх, не сказав больше ни слова.
У Жан-Батиста никогда не было матери, а в ту ночь, на одну минуту, она появилась. Она жила в тарелке яиц, приготовленных с любовью, отец увидел её там, и она была настоящая.
Неделю мальчик летал.
Он выждал, подгадал вечер потише и приготовил те же яйца снова. Поставил перед отцом и встал рядом, заранее улыбаясь.
Отец смахнул тарелку на пол.
— Не переводи продукты, — сказал он, не отрываясь от кружки.
Больше Жан-Батист с любовью не готовил. Любовь сработала один раз и сломалась. Боль от этой поломки была такая, что проще оказалось запереть всё разом. Тарелку, свечу, улыбку, мать, которой не было. Запереть, навесить замок и выбросить ключ в гавань. С тех пор он готовил головой, и голова ни разу его не подвела. Она довела его до королевского стола. Но… голова не умела любить.
Жан-Батист стоял посреди ревущей арены с надкушенным шариком в руке и плакал.
Он не плакал с семи лет. Не плакал над ожогами, не плакал на отцовских похоронах, где кроме него стоял только могильщик. А сейчас слёзы шли сами и падали на кружевную манжету. Желток остывал на языке. Ржаная корка пахла лесом, в котором он никогда не был, и чужой северный хлеб был на вкус той самой минутой, когда он услышал: «Твоя мать так готовила.»
Внизу мальчишка наблюдал за ним спокойно, без испуга. Так, словно взрослые мужчины регулярно плачут над его яйцами. Обычное дело, чего уж.
— Вкусно? — деловито спросил он.
Горло не работало. Жан-Батист попытался ответить, не смог, и тогда сделал то, что хотелось сделать ещё там, у рабочего стола, когда он впервые увидел эту кривую табуретку.
Он опустился перед мальчишкой на одно колено, протянул руку и поправил ему колпачок на правильный угол. Вихры всё равно торчали. С такими вихрами не справился бы королевский цирюльник со всей своей помадой.
— Вкусно, — сказал Жан-Батист. — Это лучшее яйцо, которое я ел в жизни. Доешь со мной?
Он разломил остаток шарика и протянул половину. Мальчишка просиял, ухватил свою долю, и они съели её вдвоём. Заморский маэстро на колене посреди помоста и шестилетний повар со съезжающим колпачком жевали, глядя друг на друга, а арена ревела вокруг, не понимая, чему стала свидетелем.
Желтка в шарике хватило на двоих. Хлеба, чтобы подобрать остатки с тарелки, у них не было, и мальчишка без церемоний провёл по ней пальцем. Подумал. Протянул тарелку Жан-Батисту.
Жан-Батист посмотрел на размазанное золото, на собственную манжету в крошках. Провёл пальцем по фарфору, как делают только с тем, с чем жалко расставаться.
Этап назывался «Начало Жизни».
«Север знает толк в названиях» — подумал Жан-Батист.
Глава 21
Арена скандировала «Гри-ша! Гри-ша!», и деревянный помост вибрировал у меня под ногами, как палуба корабля в шторм.
Я стоял у края и смотрел, как мелкий слезает с табуретки. Он осторожно спустился, придерживая колпачок, который опять съехал. Потом выпрямился, оглядел ревущие трибуны. Видимо, решил, что с делами на помосте покончено и побежал ко мне, забыв про солидность, китель и звание повара, которым гордился больше всего на свете. Просто сорвался с места и понёсся через весь помост. Его маленькие башмаки застучали по доскам. Колпачок наконец слетел и остался лежать где-то на полпути.
Он влетел в меня на полном ходу. Маленькие руки обхватили мои ноги, вихрастая голова ткнулась в живот, и я почувствовал, как он дрожит от счастья и адреналина. От всех чувств, что шестилетний пацан не умеет назвать словами и поэтому просто трясётся.
— Папка! — крикнул Гришка. — Папка, я победил!
Арена услышала. Рупор Наташе не понадобился — Гришкин голос прорезал рёв трибун.
Папка.
Он никогда не называл меня так. «Александр» — на людях. «Александр Владимирыч» — когда хотел казаться взрослым. «Саш или Сашка» — дома в неформальной обстановке. Но «папка» — никогда.
У меня перехватило горло. На секунду — только на секунду — я не смог ни вдохнуть, ни ответить. Стоял и чувствовал, как маленькие руки сжимают мне ноги, как вихрастая макушка упирается в живот. В голове было пусто и звонко, как бывает, когда слышишь что-то, чего ждал очень долго.
Потом я наклонился, подхватил Гришку под мышки и поднял.
Он был лёгким и тёплым, и когда я посадил его себе на плечи, он вцепился мне в волосы обеими руками. Я почувствовал, что его пальцы мокрые от слёз.
— Победил, — сказал я. Голос мой звучал хрипло, но мне было плевать. — Победил, Гришка. Красиво победил.
С моих плеч арена для него выглядела иначе. Огромная, ревущая, заполненная людьми, которые кричали его имя. Трибуны сливались в одно пятно из лиц, флагов и взмахов рук. Где-то внизу Елизаров стоял и хлопал над головой. Святозар что-то басил. Маша на руках у Зотовой махала нам обеими ладошками.
Моя команда стояла у края помоста. Матвей улыбался одними глазами. Тимка орал что-то и прыгал, хлопая в ладоши. Макар стоял скрестив руки и кивал.
Варя стояла чуть в стороне, у входа в подтрибунное помещение. Она прижала ладонь ко рту, смотрела на нас, а глаза у неё блестели.
Наташка подбежала, задрала рупор и заорала так, что заложило уши:
— Дорогие гости! Вы это видели⁈ Вы это слышали⁈ Самый молодой повар в истории только что победил величайшего мастера Западной Короны! И знаете, что он сказал? Он сказал «Папка, я победил!» И если у вас
