Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль
Он увидел восхищение мальчишки, который видит, как мастер делает невозможное, и думает — вот бы мне так научиться.
Жан-Батист отвернулся и стиснул зубы.
Он добавил в сотейник ложку грибной пасты и немного сливок. Помешал. Попробовал кончиком ложки. Кивнул и продолжил. Его тонкие изуродованные шрамами пальцы двигались над огнём с пугающей грацией, которой нельзя научиться ни в одной школе.
Её можно только выстрадать.
— Я не знаю, что он делает, — тихо сказала Наташка в рупор, и голос её прозвучал непривычно серьёзно. — Никогда раньше такого не видела.
Жан-Батист слышал только шипение масла и стук собственного сердца.
Симфония началась.
Глава 19
Гриша
Шум арены звучал как море в ракушке.
Макар однажды принёс ему откуда-то витую раковину и велел прижать к уху. Там шумело точно так же. Спокойно шумело, гулко и совершенно без злости. Гришка тогда полвечера просидел с ракушкой, пока Варя не отобрала. Сейчас он решил: пусть трибуны будут ракушкой. Так не страшно.
Он стоял на своей табуретке и разглядывал свои миски, ножик, ложку и венчик. Все они сделаны по его руке. Дядька Сидор делал и три раза переделывал. Яйца лежали на полотенце ровным рядком, как воробьи на заборе. Одно он отложил — оно булькало внутри, когда крутишь. Булькает — значит старое. Старое яйцо обманывает: снаружи такое же, а внутри уже плохое.
Слева, у края помоста, стоял Сашка.
Гришка не смотрел на него прямо, потому что нельзя. У него работа. Но он его чувствовал, словно печку в углу комнаты. Сашка был большой, тёплый и он никуда не денется. Когда Сашка рядом, можно хоть в драконье логово. Папка же рядом.
Слово выскочило само, и Гришка испугался привычным маленьким испугом. Вслух он бы это никогда не сказал. Вслух скажешь — а вдруг Сашка нахмурится? Вдруг не хочет быть папкой, у него вон какие дела, целый город кормит. Да и пацаны засмеют, скажут — нюня. Поэтому вслух он Александр Владимирыч.
А в голове — папка. В голове можно.
Папка сказал — сделай красиво. Значит, сделаем так, чтоб у всех животы запели.
Напротив работал грустный дядя.
Гришка посмотрел на него снизу вверх со всей своей честностью. Дядя был красивый, как нарисованный. Кружева на нем были и блестящие пуговицы. Нож в руке так и сверкал. Руки у него летали быстрее, чем Тимкины, а быстрее Тимкиных Гришка рук не видел никогда. Грибы под его ножом исчезали, словно их мыши съели.
Только дядя дрался с этими грибами. По-настоящему дрался, как с врагами. Бил их ножом, давил лопаткой, хмурился так, что брови сходились в одну сердитую гусеницу. Грише стало его жалко.
Сашка говорит: будешь злиться на еду — она станет кусачей. Еда всё чувствует. Это даже малыши в Слободке знают, а большой заморский дядя — не знает. Кто-то ему, наверное, не рассказал. Так бывает: вырастешь, а самого главного тебе никто не рассказал, и ходишь потом сердитый.
— Гриша!
Он обернулся. К его столу шла Наташка с рупором, и щёки у неё горели. Она уже не была испуганной, как утром за трибунами. Глаза у неё блестели, как у Тимки перед дракой.
Она сначала сунулась к грустному дяде — Гришка видел. Подошла, спросила что-то звонкое, в рупор, для всех. Дядя даже головы не повернул. Стоял над своим сотейником, как над пропастью, и молчал. Наташка спросила ещё раз уже тише. Дядя молчал. Трибуны загудели нехорошим гулом. Тогда Наташка развернулась на каблуке.
И пошла к табуретке.
— Гриша! — она встала, а рупор держала так, чтоб слышала вся арена. — Маэстро у нас неразговорчивый, а ты мне скажи — что готовить будешь? Весь город хочет знать!
Гришка подумал. Врать нельзя, секрет выдавать тоже нельзя. Он наклонился к рупору и сказал честно:
— Яйцо.
Трибуны грохнули смехом. Три яруса, сверху донизу засмеялись так будто гора расхохоталась. Гришка не понял, что смешного, но на всякий случай уточнил:
— Ну а чего. Этап же про яйцо. Чего ещё-то готовить.
Гора расхохоталась ещё громче. Где-то внизу кто-то стучал кружкой по перилам. Наташка вытерла глаза и подняла рупор:
— Слышали⁈ Логика железная! От себя добавлю, дорогие гости: я пробовала, что этот парень делает с яйцом. Этот повар, между прочим, вот такого роста, — она показала ладонью, — а яйца варит лучше вашей бабушки. Не верите — у судей потом спросите!
Гришка переждал шум и потрогал бок горшка с водой. Тёплая пошла. Скоро.
Он мимолётно глянул на Сашку. Сашка стоял у помоста и смотрел со спокойствием. Не волновался. Раз папка не волнуется — значит, всё идёт правильно.
Гриша поправил колпачок и взял первое яйцо.
Вода в горшке просыпалась.
Сначала со дна поднялись крохотные пузырьки, мелкие, как бисер на Варином сарафане. Сашка учил: это вода шепчет. Потом пузырьки выросли до горошины — вода заговорила. А если упустить её дальше, она забурлит во всё горло и начнёт кричать. Кричащая вода для яиц не годится. Она швыряет их о стенки, бьёт скорлупу, рвёт белок. Нужна та, что разговаривает.
Гриша наклонился над горшком и послушал. Разговаривает.
Он брал яйца по одному, укладывал в большую ложку и бережно спускал на дно, как Петька спускал кораблики в весеннюю лужу — чтоб не перевернулись. Шесть яиц легли рядком. Седьмое, запасное, осталось на полотенце. Сашка говорит: у хорошего повара всегда есть запасное яйцо. На всякий случай. Случаи — они хитрые.
Теперь самое главное.
Гриша закрыл глаза и положил ладошку себе на грудь, под китель. Там стучало. Часов он не знал, да и не нужны они ему. Папка сказал: твоё сердце — самые точные часы на свете, только его надо сперва успокоить. Волнуется сердце — врёт. Спокойное — считает лучше любых часов.
Он сделал три медленных вдоха, как учили. Море в ракушке отодвинулось куда-то далеко. Остался горшок, тепло от огня и стук под ладошкой.
Раз. Два. Три. Четыре.
— Гриша! — Наташкин голос подплыл сбоку вместе с запахом её духов. — А расскажи нам, что ты сейчас…
Гришка, не открывая глаз, поднял палец.
— Тихо, — сказал он. — Я считаю.
Секунду было слышно только, как шипит масло у грустного дяди. Потом Наташка поднесла рупор к губам и зашептала — громким сценическим шёпотом, на всю арену:
— Дорогие гости… тише… Повар считает.
