Дотянуться до легенды - lanpirot

Я замолчал, понимая, что большего он мне не скажет - привык, видать, чтобы ему подчинялись беспрекословно. Мы дождались полной темноты. Луны этой ночью не было — небо было затянуто сплошными облаками. Мы крадучись двинулись к деревне, обходя избы огородами.

Вебер шёл впереди, уверенно прокладывая путь. Подойдя к забору указанного дома, немец остановился и приложил палец к губам.

— Не шуми! — прошептал он и ловко перемахнул через высокую ограду, я — следом.

Мы оказались в заросшем палисаднике, который хозяин слегка запустил. Вебер подкрался к окну дома и тихо постучал в стекло. Сейчас и узнаю, к кому мы пришли. Макс отошёл от окна и подошёл к двери, которая в этот момент резко распахнулась изнутри.

На пороге стоял старик - суровый, кряжистый, с взъерошенной густой бородой, основательно побитой сединой. В одной руке он держал старый обрез, в другой — керосиновую лампу, которая освещала его лицо, изрезанное глубокими морщинами.

— Какого хрена забыли у меня во дворе, господа хорошие? — хрипло произнёс он, не опуская обреза. — Шагайте отсель по-хорошему, пока не шмальнул...

Вебер шагнул вперёд, под свет лампы, и тихо произнёс:

— Здравствуй, Савелий… Не узнаёшь меня?

Старик замер, подслеповато прищуриваясь и подвигая свет поближе к лицу Вебера. А затем лампа в его руке дрогнула, а губы задрожали.

— Не может быть... — прошептал он, и голос его сорвался. — Не может быть...

Обрез в его руке опустился, едва не выпав, а старик продолжал смотреть на Вебера так, словно увидел привидение.

— Максимка… Максим Карлович... — выдохнул он наконец, и в этом обращении было столько благоговения, что я невольно насторожился. — Молодой барин... ваше благородие... Вы ли это?

— Я, Савелий, — тихо произнёс Вебер. — Я вернулся.

Старик вдруг дёрнулся всем телом, а по его морщинистым щекам покатились крупные слёзы.

— Батюшки... — прошептал он. — Не думал, что еще свидеться придётся… - Старик перекрестился. — А как же вы здесь... — прошептал он. — Ведь вас, если узнают…

— Значит, никто не должен об этом узнать, Савелий, — тихо произнёс Вебер. — А через несколько недель это уже не будет иметь никакого значения.

После этих слов старик выпрямился, насколько позволила его старческая сутулость, и вдруг, словно спохватившись, с подозрением оглянулся по сторонам:

— Ой, батюшки... Да вы не стойте на пороге – проходите-проходите, ваши благородия!

Он отступил в сторону, пропуская нас в дом, а я увидел, что руки его всё ещё подрагивают, а глаза не могут оторваться от лица Максима, словно старик боялся, что тот растает, как утренний туман.

— Савелий, — тихо произнёс Вебер, переступая порог. — С тобой еще кто живёт?

— Никого, Максим Карлович, — замотал головой старик. — Один я тут... С осьмнадцатого года как перст один… - Голос старика снова дрогнул, но он быстро справился с чувствами. – Ни одна душа не прознает, что вы здесь, молодой господин! А ежели кто из местных попробует вякнуть, так я сам тому шею сверну!

Глава 19

Савелий торопливо захлопнул за нами тяжелую дубовую дверь и закрыл её на задвижку. В избе было чисто, но бедно и не очень уютно – не чувствовалось здесь женской руки. Побеленная печь, широкая лавка вдоль стены, покрытая домотканой дорожкой, и большой стол из массивных струганных досок.

Вообще вся небогатая мебель в избе была такой же массивной и тяжеловесной, как и сам старик Савелий, словно вырубленной на века. В углу, несмотря на советский строй, теплилась лампада перед потемневшей иконой. Пахло сушеными травами, печным дымом и запахом одиночества и старости.

— Проходите, садитесь за стол, гости дорогие... — засуетился старик, бросаясь к печи. — Извините, ваше благородие, что не по-барски встречаю, время такое... – Виновато развёл он руками. – Но не побрезгуйте – заметно же, что давненько крошки во рту не было.

Вскоре на столе появились краюха ржаного хлеба, миска с вареной картошкой, присыпанной укропом, квашеная капуста, добрый кусок соленого сала и большой глиняный кувшин с молоком.

— Кушайте, Максим Карлович... И товарищ ваш, тоже… Видно, что досталось вам по пути сюда… — Старик неутешительно покачал головой – рожи у нас с Вебером действительно были нетоварными.

— Всякое было, Савелий, - ответил немец, приступая к угощению, выставленному стариком.

Я тоже не стал тянуть - желудок предательски урчал, срочно требуя пищи. Хлеб был грубым и слегка зачерствевшим, а вот картошечка с укропом – выше всяких похвал. Сало вообще таяло во рту – Савелий «нарубил» его тонкими прозрачными ломтиками.

Когда первый голод был утолен, Савелий налил нам молока и, опершись локтями на стол, с нежностью посмотрел на Вебера.

— Помнишь, Максим Карлович, как вы с батюшкой лошадей в шешнадцатом годе объезжали? — тихо спросил старик.

— Еще бы такое забыть! – воскликнул Вебер. — Жеребец там был, Гром, норовистый, всех кусал.

— А вы его усмирили…

Вебер замер с кружкой в руке. В его глазах, холодных и стальных, на мгновение мелькнула какая-то тень.

— Помню, Савелий, — тихо произнес он. — Помню запах цветущих яблонь... Помню маму на крыльце в белом платье... И её очаровательную улыбку...

Старик тяжело вздохнул.

— Как они сейчас, ваше благородие? Батюшка с матушкой-то? Живы-здоровы ли?

— Живы, Савелий. В Мюнхене сейчас…

— А как же вы здесь, Максим Карлович?

— А я поклялся, что вернусь, — глухо ответил Вебер. - И никакие красные комиссары меня больше не остановят!

Старик вытер слезу грязным рукавом рубахи. Потом он с тревогой и непониманием посмотрел на Вебера, потом на меня.

— Да что ж вы-то здесь делаете, ваше благородие? — произнёс старик. — В этой форме? В этом красном аду? Если попадётесь сейчас комиссарам…

— Успокойся, Савелий, скоро красным придет конец, — уверенно произнес Макс фон Вебер. — Форма - это так – маскировка, на самом деле я - офицер военной разведки Третьего Рейха. Через несколько недель Москва падет, а комиссаров уже мы будем вешать на столбах вдоль каждой дороги. А я... Я здесь не просто так - я возвращаюсь на землю своих предков!

Вебер обвел взглядом убогую избу Савелия, его губы искривила презрительная усмешка.

— Те, кто отнял у нас всё