Дотянуться до легенды
Глава 1
17 июля 1941 года.
Белорусская ССР
476-й километр
Варшавского шоссе.
Раскалённый воздух дрожал от летнего зноя, заставляя механиков-водителей буквально задыхаться от жары. Они хватали уличный воздух открытыми ртами через распахнутые смотровые люки, но особого облегчения это не приносило – раскаленный двигатель превращал боевое отделение танка в настоящую душегубку.
Пыль, поднятая гусеницами и колёсами тяжёлой бронированной техники, висела вдоль всей дороги плотной серо-жёлтой взвесью, медленно оседая где только придётся: на казённике орудия, на открытой боеукладке, на форме. Она забивала поры кожи и оставляла на языке вяжущий вкус сухой глины и подгоревшего трансмиссионного масла.
Обер-лейтенант Фридрих Хёнфельд - командир роты 4-го мотоциклетного батальона, приданной передовому отряду 4-й танковой дивизии вермахта, пристроившийся на откидном сиденье командирского полугусеничника «Ханомаг»[1], так же, как и все остальные члены экипажа изнывал от жары и пыли. Мало этого, каждая колдобина этих чёртовых «russische Rollbahn» отдавалась в его пятой точке болезненными уколами не ко времени разыгравшегося геморроя.
Жесткая кожаная кобура «Вальтера» натёрла бок до жгучей красноты, а китель насквозь пропитался потом и мерзко лип к лопаткам. Фридрих сглотнул — во рту было сухо, как в пустыне. Даже глотать приходилось с усилием – горло продирало словно крупным наждаком.
«Эта война меня доконает! – горестно подумал Хёнфельд, прикладываясь к фляге с теплой водой, такой же отвратительной на вкус, как и всё вокруг. – Даже если она продлиться всего лишь несколько месяцев, как обещал с высокой трибуны сам фюрер».
Вслух, разумеется, он этого не сказал, хоть и был полностью уверен в надёжности и преданности своего экипажа. Но он всегда следовал проверенному временем правилу: «Hilf dir selbst, so hilft dir Gott» (Помоги себе сам, и Бог тебе поможет), поэтому в таких вот щекотливых моментах предпочитал держать рот на замке.
Рёв мощных моторов авангарда передовой группы Эбербаха[2] сливался в сплошной гул, сквозь который пробивались отрывистый лязг траков, металлический скрежет подвесок и хриплые обрывки команд по рации. Хёнфельд нервно поправил бинокль на груди, скользнув пальцами по пропотевшей коже, оставляя тёмные полосы дорожной грязи на шее.
Что творилось внутри закрытых боевых отделений «троек» и «четверок»[3], шедших в голове колонны, и в которых температура давно перевалила за пятьдесят градусов, обер-лейтенант старался вообще не думать. Если ему так хреново на воздухе – его бронетранспортёр был с открытым верхом – то каково приходится механикам-водителям танков? Только железный германский Ordnung позволял держать строй в этом пыльном раскаленном аду, и машины безостановочно шли вперёд.
Три недели непрерывного изматывающего марша по бескрайним русским просторам. Хёнфельд раньше даже не представлял, насколько велики и обширны эти просторы, по которым, не зная поражений, катилась железная машина вермахта.
Все три недели русские безостановочно отступали, зачастую оставляя технику, склады с боеприпасами и продовольствием. Их сопротивление было похоже на судорожные попытки остановить ударом кулака паровоз, летящий на всех парах. На сегодняшний день никто в Европе, да и во всем мире не способен остановить победное шествие Herrenrasse (Раса господ).
Хёнфельд видел буквально невооружённым глазом, насколько вермахт, работающий как хорошо отлаженный механизм, превосходит это сборище «Der rote Iwan» (Красный Иван), которое и армией назвать даже язык не поворачивается.
Фридрих чувствовал за Рейх даже не гордость, а прохладное скучающее превосходство. Могучая машина играючи перемалывала и пограничные рубежи, и жидкие неумелые армейские заслоны, оставляя позади лишь горы трупов и дымящиеся развалины городов.
- Скорей бы уж взять эту проклятую Москву и отправиться домой - в уютную Баварию с цветущими альпийскими лугами… - размечтался вслух Хёнфельд.
- Фюрер обещал, что зимовать мы точно будем в Москве, - отозвался унтер-офицер Грейзер, старший стрелок. – Но нам бы сегодня до вечера дотянуть – солнце жарит просто невыносимо!
- Согласен, Ульрих! – кивнул обер-лейтенант, продолжая тупо пялиться по сторонам.
Справа и слева от разбитой дороги тянулись нескончаемые поля ржи. Колосья, выжженные июльским солнцем, стояли сухие, ломкие, колыхаясь под лёгким горячим ветром, словно набегающая на песчаный пляж ленивая морская волна. Это мерное движение завораживало, и Хёнфельд с трудом отвел взгляд от этого гипнотизирующего движения.
Обочины дороги, вдоль которой протекала небольшая речушка, обозначенная на карте обер-лейтенанта как «Dobrost-Bach», были размыты недавними ливнями и превратились в вязкую коричневую жижу, куда колёса техники уходили едва не по ступицу, а гусеницы с чавканьем выворачивали комья глины.
Пойма речки после дождей и вовсе превратилась в непроходимое болото – при любой попытке съехать с дорожного полотна техника, будь то танк или бронетранспортёр, намертво застревала, останавливая движение всей колонны до момента её вызволения из топкой грязи. Уж слишком узкой была дорога.
Дальше по курсу, если судить по той же карте, эта коварная мелкая речушка пересекала дорогу. И небольшой деревянный мост был единственным местом, где бронетехника авангарда группы полковника Эбербаха могла переправиться и продолжить свой победоносный марш.
Обер-лейтенант поднёс бинокль к глазам - мост через реку Добрость уже хорошо просматривался даже в пыльной завесе, поднятой тяжелой техникой. А чуть поодаль, за холмом, густо засеянным рожью, виднелись первые деревянные избы деревни, обозначенной на той же карте, как «Sokolnitschi».
Передовой отряд 4-ой танковой дивизии вермахта имел четкий стратегический приказ командования: захват всех переправ и мостов по пути движения «с ходу», не втягиваясь в затяжные бои, и стремительным ударом овладеть городом Кричев, заперев советские войска в междуречье Прони и Сожа.
Чтобы не потерять победного темпа, танковым и моторизованным подразделениям категорически запрещалось останавливаться. Они должны были двигаться на максимальной скорости, преследуя отступающие части Красной армии, не давая врагу даже малейшей возможности организовать успешную оборону.
Мост у деревни Сокольничи был последним серьезным препятствием на пути к окраинам Кричева. Захватив переправу, авангард должен был сходу ворваться в город и захватить ключевой железнодорожный узел и мосты через крупную реку Сож. Согласно полученным разведданным, мост не был разрушен и совершенно не охранялся – русские бежали, поджав хвосты, от бронированного танкового кулака генерал-полковника Гудериана.
Колонна бронетехники вышла на пологий пригорок. Жара продолжала давить, вызывая болезненное пульсирующее покалывание за глазами. Хёнфельд убрал бинокль, успев заметить, что головная «тройка» командира батальона -
